К вечеру, когда мы въехали в городские ворота, все во мне одеревенело. От слабости и дурноты я так сильно сжимала зубы, что у меня свело скулы. Очутившись на твердой земле, я едва не упала. Но все это казалось сущими пустяками по сравнению с чернотой в моей груди. Дух мой был истощен, и впереди мне не виделось ничего светлого и хорошего.
Уже в комнатах, отведенных мне в старинной крепости, дождавшись, когда сметливая служанка принесет мне нагретой воды, чтобы умыться и привести себя в порядок, я осмелилась поднять юбки моего дорожного платья. Все лоскуты пропитались кровью, но она уже засохла и я с облегчением поняла, что кровотечение кончилось, что я наверное не умру. Я отослала служанку и мне пришлось исхитриться, чтобы обмыться той водой, что мне принесли. Испачканные, побуревшие лоскуты и холстины, которые служанка заботливо положила вместе с кувшином воды, я бросила в растопленный камин, и потом долго сидела и ворошила горящие поленья, пока там не осталось только пепла. Сославшись на усталость после долгой дороги, я не спустилась к ужину в честь нашего прибытия. Конечно, это было неуважением к лорду Граффада, но я так измучилась и обессилела, что мне стало все равно. Устроившись в огромной старинной кровати. Явно рассчитанной на двоих, я погрузилась в обморочный сон, напоследок успев подумать, что нынче мой муж вполне может прийти ко мне. Но утро встретило меня одну в той же комнате.
Внизу уже слышны были голоса солдат и людей мара, переговаривались конюхи, гремели посудой кухарки и поварята. Наши сундуки снова перетаскивали в возы и конные уже собирались во дворе. Тягостные это были сборы. Северяне, до того сопровождавшие меня, оставались в Граффаде, чтобы оттуда вернуться назад в Рутверн, мне же предстояла дорога по Перевалам, а оттуда по землям моего мужа в далекий замок Гринок, где нам предстояло жить.
Во всеобщей суете и толкотне мне не сразу удалось найти Эмриса. Он отвел меня в сторону от любопытных глаз и ушей, и я уцепилась за его рукав, прекрасно понимая, вот они — минуты прощания. Сердце мое разрывалось.
- Желаю тебе доброй дороги, - через силу, не глядя на меня, выдавил он. Мне же хотелось видеть его глаза, хотелось, чтобы он не говорил этих пустых слов.
- Посмотри на меня!
- Сирин… Я не могу… - прошептал он, но глаза поднял, и они были, как у побитой собаки. - Просто не могу…
мы стояли в стороне от всех, надежно укрытые старой крепостной стеной Граффада, соприкасаясь лбами. И такая мука и вина были в глазах Эмриса, что его боль отозвалась и в моем заледеневшем сердце.
- Я не знаю, что сказать тебе, Сирин, - хрипло пробормотал он, обнимая мои плечи. - Мы не должны были… В ТУ ночь я шел в башню, чтобы все это прекратить… Но не смог...- он умолк, страшась произнести вслух нашу тайну и общее преступление. Потом отстранил меня, посмотрел с отчаянием и решимостью.
- Прости меня, Сирин, если сможешь.
Я хотела сказать, что не этих слов ждала от него, что мне нечего прощать, но только открыла рот и не успела ничего произнести. Эмрис бы и не принял моего прощения, он готов был терзаться своей виной и муками совести. Более того, он желал их!
- Эмрис… - его боль пугала меня, и я несмело тронула его закаменевшее плечо.
- Я сам не могу себя простить, - глухо, покаянно произнес он. - Я люблю тебя, люблю так, как никогда не полюблю жену. Наверное мы прокляты, Сирин, - совершенно серьезно, обреченно продолжал он, и я бессознательно прижала кончики пальцев к губам. Все знают, что нашего отца и его братьев прокляла хальдми Моррейн. И вот оба наших дяди мертвы, и ветвь Драгрейнов теперь зависит только от Вирджила…
- Прокляты, - как эхо, повторила я одними губами. Эмрис горько усмехнулся.
- И все равно я бы предпочел все проклятия мира за твою любовь, - упрямо заключил он. И я обняла его, тесно обвив руками его шею, чувствуя, как дрожат его большие ладони на моих плечах. Мы были не возлюбленными, но теми, кто делил общее детство, его горе и радости, кто знал, как золотит рассвет стрельчатые окна Рутвернской башни, как сладостно сбегать вниз по отлогому спуску к берегу Уамурны, как холмы, словно спина спящего дракона, виднеются из окон нашей детской… По щекам моим текли беззвучные слезы. Когда, как все это кончилось? Когда наша страсть все изломала? Бедный мой брат, бедное мое глупое сердце! Ибо я понимала его лучше, чем кто-либо, я бы тоже выбрала сотню проклятий, лишь бы знать, что принадлежу тебе!
- Прощай, Сирин, да хранят тебя боги.
Он наклонился, запечатлел на моих губах поцелуй, не жадный и полный страсти, как прежде, а целомудренный, братский. И не дожидаясь моего ответа, пошел прочь.
Я обессиленно прислонилась к холодной шероховатой стене. Мне хотелось плакать, но слез больше не было. И я медленно, путаясь в подоле своей юбки, пошла туда, где мой ненавистный муж и его люди ждали меня, чтобы тронуться в путь.