- Нынешняя зима будет суровой, - мрачно качала головой Агнес, сама подавая мне нагретую у камина сорочку и шерстяные чулки. Теперь все мы пододевали под верхнее платье грубые домотканные сорочки, зато они были из тончайшей шерсти и грели лучше. Просыпаясь по утрам, я ежилась от холода, неохотно выбиралась из-под одеяла, механически надевала сорочку поверх ночной, чулки и после еще одни, верхнее платье и шаль сверху. Должно быть, мы выглядели забавно под этими слоями одежды, но лучше так, чем терпеть холод, причиняющий физические мучения. Агнес грела каждый вечер кирпич и клала его мне в ноги, но он остывал раньше, чем занималось новое морозное утро.
Вся долина оказалась в тисках зимы и я с тревогой прислушивалась к разговорам челяди. Хватит ли провизии в стороженвых башнях и крестьянских селениях? Не падет ли скот от таких холодов, если его не успели согнать с предгорных пастбищ вниз, в Долину… Раньше я бы не обратила внимания на подобные разговоры слуг, но здесь мы жили в совершенно отличном от Рутверна мирке, а может, отец и лорды и бывали озабочены подобными вопросами, - подумалось мне. И все же, как бы сурова ни была зима, она завораживала, восхищала меня. Поистине, это самое жестокое и страшное время на Пустоши, но и самое красивое. Дальше крепостных ворот Агнес меня не пускала, качала головой, подтыкая мой меховой плащ.
- Никто и носа из дому не высунет, замерзнуть можно насмерть, госпожа Сирин. А мне потом отвечай перед господином…
- Но ведь он обещал вскоре приехать, как же…
- О, он-то приедет, - с напускной серьезностью отвечала Агнес, но вокруг ее глаз лучились морщинки от смеха. - Он здесь родился и вырос, госпожа. Морозы страшны одиноким путникам или голодным крестьянам в верхой одежде…
И мар приезжал, гавкали во дворе собаки, фыркали лошади, Гринок оживал, когда он входил в залу, в заиндевевшем плаще и сапогах, обнимал Агнес и вежливо целовал мою руку холодными с мороза губами. Я ждала этих вечеров, ибо они вносили приятное разнообразие в нашу уединенную жизнь здесь. С маром прибывала стража, с которой отчаянно кокетничали дочки Агнес, переглядывались на кухне, хихикали во дворе и в коридорах. Мы с маром уединялись в каминной зале, ужинали и он рассказывал о Даннотаре, постепенно, не сразу — леди Беатрис, ее здоровье, лекарях, которых он привез к ней. Невольно я вспоминала ту страшную ночь, когда потеряла свое дитя, но оно было со мной так недолго, что я не успела ощутить предстоящего материнства, и те краткие недели были окрашены страхом и отчаянием. Мар же ждал этого ребенка нетерпеливо и радостно. Он уже расписали на годы вперед его участь, почти что нашел подходящего мара в мужья будущей дочери и владения, кои отдаст ребенку и матери, ежели родится сын.
Кроме того он привез в этот раз подарки — книгу песен и баллад, украшенную цветными картинками и витиевато выписанными буквами. Я с восторгом открыла ее и тут увидела записку, несомненно писанную женской рукой.
«Дорогая леди Даррох, примите от меня небольшой подарок. Надеюсь, он скрасит Ваш досуг и будет достоин Вас. Как бы мне хотелось написать больше, но это не слишком удобно. Искренне надеюсь, что весной смогу встретиться с Вами лично и ВЫ увидите, что Вам не стоит видеть во мне врага, ибо я не отниму у Вас ни мужа, ни земель.» В конце письма стояла витиеватая Б. Леди Беатрис не назвала себя Даррох или по дому погибшего мужа. Просто Беатрис, как простолюдинка. Впрочем, подумалось мне, она и есть простолюдинка. Я не знала, как мне отнестись к этому посланию, но в душе я не была разгневана или осорблена, наоборот, меня снедало чисто женское любопытство. Я заложила письмо меж страниц и поглядела на мара.
- Благодарю, и передайте леди Беатрис мою благодарность тоже. Эта книга очень скрасит мои дни здесь.
На исходе зимы снег осел и стал тяжелым и набухшим водой, деревья во дворе чернели голыми ветками, и в воздухе витала какая-то неуловимая свежесть, предчувствие скорого тепла и надежды. Я возобновила конные прогулки и теперь лучше знала окрестности Гринока. Частенько теперь жители ближайших деревень и челядь крепости могли видеть меня в сопровождении Меррика, мы галопом мчались через холмы и проталины, и он отставал, чтобы сделать мне приятное, с притворным недовольством приговаривая: «Опять Ваша лошадь обогнала мою». Оглядываясь на эти дни, я часто думаю, что то было похоже на зачарованный сон, как в книге леди Беатрис, сон, который пал на одно королевство и жизнь в нем замерла на долгие годы. вести из большого мира стали приходить к нам только в начале весны, до этого мы жили как на острове, сами по себе. И странное дело, я даже была счастлива, рада простым удовольствиям жизни — теплой постели и вкусной еде, болтовне женщин у очага и конной прогулке, но больше всего — визитам мара. Теперь, когда срок родов леди Беатрис близился, мы не ждали его в Гриноке. Я лениво сидела у камина в своих покоях, Агнес унесла поздний ужин, и я рассеянно скользила взглядом по серым стенам, окнам, за которыми чернела ночь и мягким огням свеч на столе. Снаружи тревожно залаяла собака, потом вторая, мне послышались голоса и я безотчетно вскочила, нахмурившись. Да, это был голос моего мужа! Но что он здесь делает в это время и в столь поздний час? Он что-то резко сказал Агнес и вошел в мои покои. Я неловко поклонилась, выпрямилась и слова приветствия застыли на моих губах. Он выглядел плохо, будто был в дороге не день и не два, а много недель. Лицо, заросшее бородой, было серым от усталости, под глазами круги, а его блуждающий, стеклянный взгляд напугал меня. Одежда на нем была мятая и вся покрыта дорожной грязью. Я протянула было руки, чтобы помочь ему снять жилет, но он отшатнулся, неверной походкой добрел до стола и налил себе полный кубок вина. Молча, терзаемая тревогой, я смотрела, как он пьет залпом, и кадык его ходит вверх и вниз. Его руки дрожали, когда он поставил пустой кубок назад на поднос.