К моему удивлению, через час мар спустился вниз и выглядел он намного лучше вчерашнего и даже сегодняшнего утра. В Крепости царила настороженная тишина. Челядь уже, без сомнения, знала о потере своего господина, но при мне никто не осмеливался скорбеть по леди Беатрис открыто. Ели мы в невыносимом молчании и напряжении. Изредка я взглядывала на напряженное посеревшее лицо мужа — глаза глубоко запали, губы плотно сомкнуты, на лбу и переносице четче видны стали морщины, которых не было еще осенью, когда мы увиделись впервые. Напротив меня за длинным пустым столом сидел угрюмый старый мужчина. Но я больше его не боялась, я искренне сочувствовала ему. И потому, встав из-за стола первой, я громко сказала:
- После ужина мы все помолимся о душе леди Беатрис и ее ребенка. Пусть дузхи рода примут ее и позаботятся, она была хорошей женщиной. Муж коротко взглянул на меня, но ничего не сказал. И все же мне почудилось, что взгляд его посветлел. Зато Агнес одарила слабой улыбкой и я поняла, что сделала все правильно.
Весна пришла на Пустошь внезапным теплом, и стало ясно — холода отступили окончательно. Теперь я частенько видела мужа. Он жил большей частью в Гриноке, но спал все в тех же покоях, какие занимал в краткие свои прежние приезды. Однако меж нами все изменилось. Его по-прежнему угнетало произошедшее той ночью, хотя я ни словом, ни взглядом не поминала ее. Если можно так сказать, у нас с маром начался период ухаживания. Он одаривал меня подарками, когда поистине дорогими, как колье, которое он привез из Даннотара. Тяжелая золотая цепь с крупными черными рубинами в грубоватой, но по-своему изящной оправе, принадлежала его матери и теперь перешла ко мне, перстни и пояс, который я надевала в особых случаях — он был очень тяжел и стоил целое состояние. Но кроме этого он привозил маленькие букеты полевых цветов, редкие книги с самого Архипелага и однажды привез плетеную корзинку, перевязанную шелковой лентой. Я, И Лэйси, и Агнес с любопытством глядели на нее, потом я открыла крышку и ахнула — на маленькой подушечке сонно дремал палевый щенок. Его белое разбухшее пузо и розовые подушечки коротеньких лап вызвали восторженные возгласы умиления у всей женской половины крепости. Я погладила щенка по теплому боку.
- Это сейчас он такой крохотный. - пояснил мар, садясь на корточки рядом с корзинкой и приподнимая морду щенка. Тот открыл блестящие черные глазки.
- Это сторожевые собаки, они вырастают крупными и сильными. И до последнего дыхания преданы своему хозяину. Или хозяйке. Их отнимают от матери совсем маленькими, чтобы приучить к хозяину.
- Я назову его Фергус, - сказала я. Щенок доверчиво прижался к моей ладони и я невольно засмеялась. - О, Дугальд, он такой чудесный!
Мой муж тоже улыбнулся, кажется впервые с той страшной ночи. Он смотрел на меня сверху вниз и руки наши соприкасались, гладя холку щенка. В ту минуту я вовсе не думала, что в первую очередь он нашел для меня стража и защитника, как будто моей жизни здесь могло что-то угрожать.
Лето пахло земляникой и скошенными травами. Теперь мы с мужем вместе носились по бескрайним полям наперегонки, теперь я могла показать, что не хуже знаю окрестности Гринока, что ничуть не уступаю ему в умениях хорошей всадницы. Иногда мы уходили от крепостной стены подальше, взяв с собой только хлеб, сыр и вино, а Фергус семенил за нами и на середине пути Дугальду приходилось брать его на руки и тогда он возмущенно пищал, смешно шевеля в воздухе лапами. Потом мы устраивали настоящий пикник и даже Фергусу перепадало гостинцев.
Да, то лето на Пустоши было поистине благословенным, и когда мой муж, поднявшись наверх после ужина не пожелал мне доброй ночи, как обычно, а вошел в мои покои, я взяла его за руку и сама закрыла двери. В молчании он развязал тесемки моего корсажа и снял с меня платье. Я смотрела в его лицо. Оно было серьезно и напряжено. Я шагнула к нему, привстав на носочки, соединила свои губы с его, не коротким поцелуем, которые уже бывали между нами, а настоящим, таким, какими обмениваются только любовники.
У меня было двое возлюбленных, но Дугальд на них не походил. Он не вел любовную игру, действовал прямо и безыскусно. Но я чувствовала, что в эти минуты он думает только обо мне, что ему важна я, не принцесса Драгрейнов, не жена, которая должна родить наследников, а я, Сирин. И понимание этого наполняло меня нежностью к моему мужу.
Опьяненные теплом и друг другом, мы не заметили, как лето кончилось, как на Пустошь снова пришли холода. Втайне я каждый месяц надеялась, что мои женские крови не придут и я уже жду дитя. Но раз за разом обнаруживала пятна на своих юбках или простынях. Осенью мы отпраздновали 38 день рождения Дугальда. Он ни в чем не упрекал меня, но я-то понимала — у нас остается все меньше времени зачать сына, нескольких сыновей для Даннотара. И все чаще я думала, что то зелье, которое дал мне ты в Рутверне, что-то повредило во мне. Что я не смогу родить ребенка. Но мужу я сказать о своих подозрениях не отваживалась.