Дугальд почти не говорил со мной после того дня, как мы получили письмо. Конечно, он был занят и окружен воинами, начальниками гарнизонов сторожевых крепостей, марами, своими вассалами. Вечерами он отсылал меня в спальню и оставался с ними в большой зале. Лежа в нашей большой кровати одна, я задавалась горьким вопросом — считает ли он меня Драгрейном более, чем Даррохом? Неужели он больше не любит меня? Но в суматохе военных приготовлений никому в целом мире было больше не до любви.
Когда мары съехались в Гринок, когда были оценены силы Пустоши и силы Севера, тогда-то и стало ясно — войны не миновать! Я малодушно надеялась, что до этого не дойдет, но теперь все от Меррика до последнего поваренка в деревне понимали — будет война. Люди Пустоши непокорные, замкнутые, но безжалостные, когда дело касается их земли, жизни или свободы. И Дугальд, и мар Данн, и мар Элла из Ормклейха, и все остальные понимали — Сэйн — лишь начало. Сколько еще таких крепостей, где пополам северян и жителей Пустоши, к каким еще землям потянутся жадные руки короля и его приспешников? И эти люди, что сидели в зае Гринока, ели и пили за нашим столом, эти люди готовы были сдержать свои вассальные клятвы, сражаться за них и умереть.
Теперь король уже должен получить письмо с отказом мара Даннотара повесить изменников. Со страхом, смешанным с нелепой надеждой, я ждала, что ты одумаешься, смилуешься не над ним, но надо мною. Но я, как всегда с тобой, ошиблась.
Тем вечером Дугальд поднялся в спальню раньше, но не лег в постель, а сидел, вороша уголья в камине, полуотвернувшись от меня. Я привстала на постели, с испугом наблюдая за мужем. Сердце колотилось в груди, мешая дышать.
- Он ответил, твой брат, - наконец сказал Дуг. Сперва я решила, что он говорит про тебя, но нет, письмо писано лордом Уэлленом. Эмрис, Эмрис… Каким далеким ныне был тот день в Граффаде, когда мы попрощались.
- Он пишет, что отказываясь совершить правосудие, я становлюсь не меньше изменником, чем мои люди в Сэйне. И отныне Север и Совет по воле короля признают меня виновным в государственной измене и приговаривают к смерти на плахе.
Дугальд наконец оборачивается, усмехается одними уголками губ. Здесь, в уютной тишине нашей спальни, в неприступных стенах Гринока слова эти кажутся не опаснее дуновения ветра, но я знаю, как хрупка и уязвима человеческая жизнь, и прижимаюсь к мужу, мне нужно ощутить его тепло, его уверенность, ибо моей уверенности не хватает. Дугальд обнимает меня одной рукой, но думает не обо мне, а о войске, о расположении конницы и пеших воинов, о стрелках и мечниках… И в эту минуту я слышу его, нашего сына! Ощущение, будто бабочка расправляет крылья прямо под кожей. Я замерла, пораженная, восхищенная этим слабым, еле заметным шевелением. Но оно повторилось, он мягко толкается прямо мне в ладонь.
- Дуг, о, Дуг! - Я притягиваю его руку на свой живот, и мы оба чувствуем его, я едва не плачу от нежности и его беззащитности. И он. Поняв мои тревоги, обнимает меня, прижимает к себе крепко-крепко, насколько позволяет мой живот.
- Что с нами будет?
- Будет война, - ровно говорит он. - Армия Севера превосходит нас численно, но местность они знают плохо, да и Перевалы тоже. Их потери еще на взгорье будут велики, когда все начнется.
Я дрожу и никак не могу согреться и успокоиться. Как он может так обыденно говорить о смерти, ибо война — это смерть! И я горячо молюсь всем богам, старым и новым, пусть уберегут его! Я люблю его, я жду дитя! Пусть война не начнется!
Писем больше нет, ни от короля, ни от его палача, как здесь после казни мара Хэйведа называют Эмриса. Через три недели становится ясно, что столкновения не избежать, как Дугальд и говорил. Армия Севера стоит близ Граффада, почти что у Перевалов, на подступах к Северному Перевалу и малому западному, перекрыв вход в Долину, в самое сердце Пустоши.