Но и с ним мне пришлось распрощаться. Когда я покинула Оркнейм, в Гуалроке меня встретили мары запада. Все это были младшие сыновья, но они, так же, как и я. Жаждали возмездия, восстановления прав Пустоши! Воинов у них было мало или не было вовсе, вассалы мужа присягнули Северу и на них рассчитывать не приходилось. Однако мару Гуалрока удалось списаться с некоторому домами тех, кто принял новую власть из страха, а не по убеждению. И на них теперь была вся наша надежда. Долгие месяцы ушли на то, чтобы убедить их, я взывала к их чести, к их долгу вассалов Даннотара, к их выгоде, в конце концов! Ведь все знают, король Севера жаден и отнимет и их земли, и их золото, если покорно принять его власть. К концу лета мне стало казаться, что удача на нашей стороне. Король ждет наследника, хотя эта новость для меня стала горькой и я мстительно пожелала ему горя. Но теперь его взгляд не следил пристально за Пустошью и даже Эмриса он отозвал в Рутверн. В эти летние месяцы я отважилась поехать в Луэйх, где должна была встретиться с марами-союзниками, но на полпути меня нагнал гонец мара Луэйха. Все мои союзники были схвачены и вздернуты над воротами крепости, Эмрис вернулся на Пустошь и его солдаты лютовали в землях запада. Гонец протянул мне большой лист с печатью короля и содрогаясь, я прочла «Любой, кто укрывает леди Сирин Драгрейн, возлюбленную сестру короля, ответит за это своей головой. Любой, кто пойдет против короля в мыслях и деяниях, суть изменник и его постигнет смерть. Ежели кто-то по доброй воле укажет, где ныне леди Сирин, либо привезет ее в Виллховен лорду Эмрису Уэллену, ее брату, его ждет щедрое вознаграждение и доверие короля...» Руки мои так тряслись, что я едва не выронила бумагу.
— Эта грамота прибита на всех столбах вдоль тракта, госпожа, — тихо сказал мальчишка. — И в тавернах и на постоялых дворах… — он коротко взглянул на мое побелевшее лицо и с наивной искренностью сказал:
— Но коли он — ваш брат, не сделает Вам ничего дурного…
Я скомкала грамоту и отшвырнула, яростно вытерла руки о подол юбки.
— Нет, он совершил уже много дурного, и ни перед чем не остановится!
Теперь мне приходилось быть осторожнее, не оставаясь подолгу на одном месте, домов, где мне готовы были предоставить кров и убежище, было все меньше. После казней в Гуалроке мары засели в своих домах, не желая вмешиваться. Да и я понимала, что не могу подвергать их опасности. Надежды мои на армию, на восстание, пошли прахом. Пустошь наводнили гвардейцы Эмриса, с обысками они вламывались в дома, не разбираясь, день сейчас или ночь, принес ли присягу этот мар или из сочувствующих мне. Более никто не был неприкосновенен, даже те, кто во всем поддержал Север. И все понимали — пока лорд Уэллен, лорд Карающая Длань не получит желаемое, в покое их не оставит.
— Вам нужно уехать, госпожа, — сказал мар Харлеха, зайдя в мою комнату. Я плохо его знала, не была уверена даже, что он не выдал уже меня Эмрису. Мар почесал подбородок, поглядел на меня водянистыми глазами.
— Я имею в виду Юг, госпожа, уехать отсюда насовсем. Он Вас ищет и будет искать, пока кто-то под угрозами или ради наживы не сдаст Вас. В Харлехе я могу гарантировать Вам безопасность, но только здесь. Вы же знаете, они обыщут всю Пустошь.
— Юг? — переспросила я. Мне и самой приходила эта мысль, но она пугала меня. Как и большинство северян, я не мыслила жизни вне этой земли. С трудом я могла представить зной и пески, чужой говор и иных людей. Много я об Архипелаге не знала, но люди живут везде.
— У меня почти ничего не осталось, — призналась я. — Нет денег даже чтобы оплатить место на корабле.
Мар хмыкнул.
— Часть денег я найду, надежные люди проводят Вас до Перевалов и Рейна, а оттуда уже можно уплыть на торговом корабле.
Я наивно полагала, что мои потери сделают меня нечувствительной, но одна мысль о предстоящей разлуке с родной моей землей перехватила горло, я стиснула руки, чтобы хоть эта боль привела меня в чувство. Кольцо Дуга мягко поблескивало на моем пальце. Снять его оказалось трудно, так плотно оно сидело на руке. Я сунула тяжелый перстень мару, торопливо, боясь, что решимость покинет меня.
— Вот, возьмите, оно дорогое, оно…