До Рутверна они ехали в полном молчании. Вирджил погружен в свои мысли, и Эмрису даже не хочется гадать, как они темны и страшны, это ясно и так. Эмрис предусмотрительно послал вперед мальчишку, и когда они въезжают в Рутвернские ворота, город тих и тревожен. Майские венки пылятся на дороге под лошадиными копытами. О предстоящих по случаю рождения принца торжествах свидетельствуют только второпях спущенные знамена на стенах.
Король широким шагом идет в свои покои, а придворные жмутся к стенам, стоят ниц, старательно изображая скорбь. Ни Вирджил, ни Эмрис на них не глядят. В кабинете король тяжело оседает в кресле, смотрит на лорда Уэллена тяжелым немигающим взглядом.
— Удали от двора сестру королевы, — глухо говорит он. — Не могу ее видеть!
Слова эти обращены больше к несчастной Селесте Рутверн, чем к крошке Мэдж Дармлох, но та — живое напоминание о сегодняшнем, и Эмрис послушно склоняет голову.
— Да, Ваша Милость. Велю Вашему Камердинеру объявить траур по…
— Нет! — хрипло перебивает король, и в его глазах мутной волной плещется гнев пополам с суеверным страхом. — Нет, никакого траура! Сегодня второй день майских торжеств.
Перед глазами Эмриса все еще стоит странно изломанное тельце, а не майское дерево, смех и флирт, но он молча кивает. Король долго молчит, глядит невидящим взглядом поверх старого гобелена и вдруг тихо говорит:
— Ему было бы уже четыре года.
— Кому? — с недоумением переспрашивает Эмрис.
Губы короля кривит странная улыбка.
— Нашему с Сирин сыну, — отвечает он. В первую минуту Эмрис думает: «… или моему сыну!» Потом приходит другая мысль: «Король сражен горем, оно помутило его разум….» Но эта тщетная попытка сохранить устоявшийся мирок терпит крах. Вирджил зол, разочарован, обижен на судьбу, что угодно, но не скорбь. Это он оставил королеве.
Взмахом руки Вирджил отпускает его, но уже у дверей Эмриса настигает его голос, спокойный, вкрадчиво-мягкий:
— А ведь он ездил к королеве перед тем, как все случилось…
Эмрис прекрасно помнил вчерашнее утро, как позерствовал лорд Дармлох во дворе Рутверна, как милостиво ему улыбался король, разрешая навестить сестру. Он вскидывает голову, понимая, вот он — час его торжества! Вирджил ищет, на ком сорвать злость и свое разочарование и теперь-то ничто не защитить Сайлоса Дармлоха!
— Арестуй его, — коротко велит Вирджил. — Он злонамеренно поехал в Шиммрах, чтобы лишить нас этого ребенка!
Слова короля нелепы, но тем они и страшнее. Но, кажется, впервые за годы службы, Эмрис рад исполнить этот приказ.
При его появлении в галерее, придворные кланяются, десятки глаз впиваются в него, как острия клинков — все жаждут узнать, что именно случилось в Шиммрахе. Лорд Дармлох ждет вместе с остальными, он очарователен даже в скорби, она придает ему какой-то шарм. Он так и не сменил праздничного майского наряда, пшеничные волосы взъерошены, в распахнутый ворот рубашки видно его загорелую шею. Он кланяется лорду Уэллену, но тут же вскидывает голову.
— Какое несчастье, — говорит лорд Дармлох. Эмрис кивком подзывает стражу. Об этой минуте он мечтал больше двух лет, но сейчас торжество отравлено и с привкусом едкой горечи. Стража приближается к Дармлоху вплотную, и тот бледнеет, широко распахнутыми глазами смотрит на него, Эмриса, открывает рот, но не может произнести ни слова.
— Лорд Дармлох, Вы обвиняетесь в злонамеренном вредительстве королеве и ее дитя.
Гвардейцы оттесняют несчастного от придворных, хватают за плечо. Но лорд Дармлох так обескуражен, что даже не сопротивляется. Он во все глаза смотрит на Эмриса, не в силах уразуметь, в чем именно он виновен.
— Что? — тупо переспрашивает он.
— Проводите лорда Дармлоха вниз, в темницу. — Эмрису претит это представление, толпа зевак и сплетников, но более всего — ошарашенный и абсолютно беззащитный вид Дармлоха.
«Он признается во всем еще до обеда», — думается ему, когда арестованного наконец уводят.
В каземате низкие сводчатые потолки, и лорду Уэллену приходится нагибаться, чтобы войти в камеру. Секретарь с письменными принадлежностями уже ожидает его, очиняет перо деловито, будто они и не в пыточной. Когда вводят лорда Дармлоха, Эмрис поражен, как сильно тот переменился. Разом исчезла его знаменитая самоуверенность, граничащая с грубостью, все его треклятое обаяние и апломб. С посеревшего, как у тяжелобольного, лица смотрят глаза, в которых плещется животный ужас. О, лорд Дармлох без сомнения уже понял, что от него требуется.