Эмрис протягивает ему перо и бумагу, где мелким убористым почерком секретаря перечислено все, в чем обвиняют Дармлоха. Тот читает, мучительно хмурясь, едва ли понимая до конца написанное.
Потом он умоляюще, беспомощно смотрит на лорда Уэллена.
— Я ездил навестить сестру, разве это возбраняется?
— Что Вы ей говорили? Вы расстроили Ее Милость? Причинили ей вред?
— Что? — одними губами шепчет Дармлох. — Что?
— Говорили Вы о чем-то, что могло вызвать… трагедию?
— Нет! Милостивые боги, нет, конечно! Я только навестил ее, — как заведенный повторил арестант.
Эмрис кивнул помощнику, и тот поволок упирающегося лорда к стене, где стоял грубо отесанный стол с пыточными принадлежностями.
— Я ничего не сделал! — завопил Дармлох, когда детина прижал его руку к столешнице. — Ничего… Ничего!
Его крик эхом прокатился под низкими сводами камеры, захлебнулся мучительным стоном.
Щегольская рубашка лорда Дармлоха замарана кровью, на лбу испарина, губы приоткрыты в мучительной гримасе, но и тогда он упрямо шепчет:
— Я ничего не сделал… Ничего… Ничегоничегониче….
От огня в маленькой печи в камере было нестерпимо жарко, и лорд Уэллен в нетерпении мерил каземат шагами слева-направо и назад, пока палач приводил в чувство лорда Дармлоха. Прошел час, а то и больше, но этот глупец молчал и нипочем не желал подписывать свой приговор, хоть и знал — тогда все кончится, и боль, и пытки, и монотонное повторение одних и тех же вопросов:
— Что именно он сделал, что королева родила мертвое дитя? Желал ли он сам или его отец занять престол и убить короля, лишив его наследника? Кто из лордов с ними в сговоре?
Потрескавшиеся, в запекшейся корке губы Сайлоса Дармлоха шевелятся, силятся выговорить слова, и Эмрису приходится наклониться к нему, чтобы расслышать:
— Гленкирк… Забери себе…
Он смотрит на шурина не мигая и качает головой.
— Это воля короля, милорд, одаривать землями… или лишать их. Зачем на самом деле Вы ездили в Шиммрах?
И снова все то же, Дармлох не может говорить и только отчаянно мотает головой. Палач принимается за его вторую руку, где еще поблескивает дорогой перстень с рубином.
— Это все она! — сорванным голосом хрипит Дармлох. — Королева! Она сама это сделала!
Эмрису хочется хорошенько встряхнуть этого малодушного предателя, но он не двигается с места, только делает знак секретарю ничего не писать, пока Дармлох вываливает ему одно за другим обвинения: королева никогда не любила мужа, не желала детей, делала все, чтобы скинуть плод… Это все она!
Наклонившись вплотную к Дармлоху, так, что даже секретарь их не слышит, Эмрис тихо произносит:
— Признайся в своих грехах, а не в ее. Сейчас умрешь ты, не пачкай Ее Милость своей грязной ложью, я все равно не приму ее!
Хоть это еще он может сделать для Селесты Драгрейн. Палач и его помощник держат Дармлоха под мышки, как тряпичную куклу, секретарь несколько раз вкладывает перо в его руку, сломанные пальцы не двигаются, но в конце концов тот с трудом выводит свое имя в конце обвинительного документа.
ПРИГОВОРЕННЫЕ.
На зеленой лужайке за Рутвернским рвом, ровно там, где вчера еще высилось майское дерево, установили плаху. Все знали, для кого она. Вирджил давил на лордов, и те на срочном заседании Совета признали лорда Дармлоха виновным по всем пунктам обвинения.
Утром в коридоре дворца его подкараулила Мэдж Дармлох. Ее веснушчатое личико было опухшим от слез.
Она схватила Эмриса за руку, сбивчиво, умоляюще зашептала:
— Лорд Уэллен! Хотите, я встану на колени? Мне все равно. Я готова умолять Вас, ползать перед Вами… Как угодно… — она давилась плачем. — Только спасите его! Он ни в чем не виноват, ни в чем! Вы же знаете!
С трудом ему удалось отцепить рукав своей рубашки от ее цепких пальчиков.
— Встаньте же, леди Марджери! — велел он. На них оглядывались редкие в этот утренний час придворные и челядь Рутверна, и он отвел рыдающую девушку в нишу.