И на… удивительно спокойное лицо Арабеллы. Как осторожно она уложила раненую к себе на колени…
Тонкая рука гладит спутанные волосы. Губы шепчут что-то успокаивающее. Откуда в тебе это, Белла? Где успела научиться?
Грегори вместе с бинтами и фляжкой уже не нужен. Девочка перестала дышать прежде, чем он над ней склонился. На коленях Арабеллы покоится пустая оболочка. Измученная душа уже вырвалась на волю.
Белла осторожно закрыла умершей глаза. Мягко-мягко.
По щеке дочери Кармэн скатилась слеза. Одна. Впервые за всё это время.
И чуть дрогнули губы.
— Нам пора, — Грегори тронул сестру Виктора за плечо.
— Разве мы не похороним ее?
А вот теперь — полный глубокого отчаяния взгляд. Умоляющий. Снизу вверх, глаза в глаза.
— Нет времени. И тогда пришлось бы хоронить всех.
— Предлагаю отнести погибших в обгоревшие дома и там сжечь. — Вит всегда был рассудителен — не утратил выдержки и сейчас.
— Ты прав. — Мог бы и сам сообразить, сын великого полководца. — Леон, помоги.
— Извините! — парень опрометью кинулся прочь. За угол. Не оборачиваясь. Только на ходу шатнулся к обгорелой стене ближайшего дома.
Ладно хоть на ногах устоял. Уже хлеб.
Потому как — всё ясно. Мертвых они будут носить вдвоем.
Глава 6
Глава шестая.
Конец Месяца Заката Весны.
Мидантия, Гелиополис. — Эвитан, Южная Ланцуа.
1
Мидантия — страна восточной роскоши. Царство пуховых подушек, шелестящих шелков, мерцающего бархата. А внутри — прячут яд острейшие иглы.
За свои тридцать пять лет Его Высокопреосвященство кардинал Евгений был на родине Патриаршей Церкви всего трижды. Впервые — когда его рукоположили, семь лет назад. А последний раз — еще до восстания Арно Ильдани.
И опять успел отвыкнуть от сладких ароматов ядовитых цветов. И удушающих снов вполглаза. В вечном ожидании яда, веревки или сдавливающей голову подушки.
«Подушка» и «душить» — одного корня, как же он раньше не замечал? Когда Евгений вернется в Аравинт — будет спать лишь на твердом, жестком ложе. Как отшельники из Священных Свитков. И — никаких перин, матрацев и подушек. А уж тем более — шелковых и пуховых одеял.
Когда вернется. В милостиво возвращенный под руку Патриархии Аравинт. На свою многострадальную родину.
За всю историю Церкви можно пересчитать по пальцам отлучения целых стран. И ни разу для изгнанной из стада овцы это не закончилось благополучно. Ибо другие овцы немедля рвали ее в клочья крепкими волчьими зубами. Точнее, шакальими.
Хотя нет — на шакалов тоже зря клевещут. Они никогда не трогают своих.
Кто же тогда? Гиены? Кто еще столь мерзок, как некоторые представители рода людского?
И что теперь? Неужели впервые за всю историю — повезло? Или радоваться рано? И теперь — только ждать подвоха, чтобы хоть жизнь продать подороже?
Бархат кресел, шелк подушек, слишком сладкое вино. Слишком благостные картины на стенах. Священные сюжеты из Священных Свитков.
Впрочем, некоторые рисовавший их художник явно понял по-своему. Мученицы у него похожи на блудниц, явившаяся за ними стража — на «котов». А святые… на кого похожи они — лучше не думать.
И кто-то тут еще смеет рассуждать о развращенности двора Вальданэ! А то и Аравинта.
Кардинал Евгений горько усмехнулся. Может, такое жилище ему предоставили как раз как главе Аравинтской церкви? Вдобавок — бывшему?
В политике он разбирается еще меньше своего короля. А король — меньше собственной племянницы. Его Преосвященство понимает это — теперь и здесь! — слишком ясно.
А если добавить, что и племянница отнюдь не блещет политическими талантами…
Воистину: о, Творец всемилостивейший, храни Аравинт! Ибо кроме тебя — некому.
Еще в первую неделю в Гелиополисе Евгению дали понять: Патриарх не желает его видеть.
С послом кардинал Аравинтский никогда не был знаком накоротке. Какие-то надежды внушало лишь то, что граф Кампанья состоял на службе еще у покойного короля Франциска. А тот хоть и был самодуром и деспотом, но при этом еще и сносным политиком. В отличие от своего доброго, мягкосердечного и бездарного сына.
Увы, надежды развеялись как дым. Семидесятитрехлетний Кампанья действительно был когда-то хорошим послом. При короле Франциске.
Но его пора было заменить еще года три назад. А лучше — пять.
Просто Георг Третий не хотел вникать. И имеет милую привычку: что нельзя отложить на завтра — отложим на послезавтра. Авось оно как-нибудь само…