2
Анри поморщился.
Плебс ликует. Пьяный плебс. Его теперь сытно кормят, допьяна поят и вдосталь развлекают зрелищами. А порой еще и золотишка подбрасывают.
Аврелиан — дурак? Да, хоть и в меньшей степени, чего его предшественники. Зато подлый дурак. А это — куда опаснее. Для всех.
Три недели длятся шальные празднества — по поводу чего-то там. Всё равно никто уже не помнит, чего именно.
Бьют в ярко-сапфировое небо фонтаны вина, летят в восторженно орущую толпу пригоршни золота. На пьяных улицах ликует плебс, в амфитеатре бьются гладиаторы.
Под покровом ночи печатают шаг служаки-преторианцы. По душу очередного «врага квиринского народа». Надо же «доброму» императору где-то брать деньги — на продолжение гуляний. На нескончаемый праздник всей Сантэи.
Аврелиан хорошо усвоил, откуда пополняется казна. Либо война (только что проиграли, и это стоило трона его предшественнику), либо — грабеж собственного народа. Второе легче — на первый взгляд. Особенно если брать на вооружение не налоги, а конфискации. И частично делиться.
Император даже переполненные тюрьмы обратил себе на пользу. Уже объявлено о «красочных» публичных казнях. Глашатаи орут на площадях. Не те ли, что недавно расхваливали «эвитанских гладиаторов на сантэйской арене»? Слова-то точно — те же самые.
3
Зеркала лгут. Отражают лишь то, что хочешь увидеть. Люди тоже лгут — в том числе и себе.
— Выше Высокопреосвященство.
Какой осторожный стук! Еще бы брат Феодор и в других вопросах был столь же… деликатен.
— Я слушаю, брат. — При всех его недостатках, Феодор — верен. И без гнили в душе. Как и остальные здесь.
— Ваше Высокопреосвященство, вас дожидается патриций Луций Помпоний Андроник.
Андроник. Сын мидантийского эмигранта. Когда убивали сторонников Зордесов, семья Орестес предпочла сбежать, не дожидаясь репрессий. И правильно сделали. Будь отец Иннокентия так же умен — сейчас в Ордене михаилитов было бы на одного кардинала меньше. А среди живых — больше на одного мужчину и двух женщин. И сам Иннокентий давно был бы дядей.
— Я приму его.
Будто можно отказать. Но говорить нужно так, будто лишь удостаиваешь аудиенцией патриция Орестеса… то есть Андроника. Будто новый кардинал Иннокентий спускается к очередному просителю с заоблачных высот. Снисходит.
Даже если свои всё понимают. Михаилиты все-таки.
Ни один не дал Его Высокопреосвященству ни единого повода для недоверия. Сначала это казалось диким. Потом стало лишней причиной уважать товарищей по оружию. И надеяться, что они никогда не заметят его недоверия. Потому что простить — простят, но трещина останется.
Верить лишь себе Иннокентий научился там. Странно — кошмаров о собственном прошлом он не видел ни разу. Только о том, что творилось не с ним. Творили. Пока он был далеко.
Быстрый взгляд в зеркало. Рослый, худощавый церковник. Строгое «михаилитское» лицо. В ордене — этом! — не требуется изображать благостность. Леонардиты улыбаются даже своим жертвам (особенно законченные мерзавцы). Бродячие арельянцы — тем, кто хорошо подает. Арсенииты — книгам. Служители святого Михаила — только друзьям.
Зеркало отразило правду. Сегодняшнюю.
Церковник. Вчерашний епископ, сегодняшний кардинал. Монах-воин.
И всё равно зеркала — лгут. Делают его старше, а Гизелу Лигерис моложе, хотя они — ровесники. И с Андроником — тоже, примерно. И с этим пленным эвитанским подполковником, Анри Тенмаром. Любопытно бы с ним переговорить. И скорее всего — полезно. Может, менее полезно, чем с сыном Карлоса Орестеса, но уж точно — куда менее отвратно.
Покойный герцог Тенмар был одним из лучших мастеров ратной доски. Пригласить на партию-другую его сына?
Андроник вырядился как на императорский прием. Аж в нос шибает пахучей дрянью для стареющих юбочников. Не рановато ему?
А по пышности придворного костюма сын генерала Орестеса переплюнет любую перезрелую кокетку.
Потасканное лицо пыжится в улыбке. Переслащенной. Что ему нужно?
— Ваше Высокопреосвященство…
Изводил встать с жесткой скамьи. Значит — нужно много.
Интересно, какова она ему? После мягких соф и пышных подушек? Не натирает изнеженную… плоть?
Проситель прикладывается к кардинальскому перстню губами. Щедро напомаженными.
Не забыть бы потом как следует вымыть многострадальный символ церковного величия. Хотя… такое забудешь!
— Благословляю, сын мой.