В этот день у него было много посетителей: коллеги по школе, старшеклассники, ребята из его седьмого класса, и Святослав Владимирович устал.
Соседи по палате принесли в рукаве зажженную сигарету, и он впервые после операции несколько раз затянулся. Потом они проветрили комнату, задернули штору, чтобы солнце не било в глаза, и вышли в коридор.
Он лежал на спине, усталый, растроганный вниманием друзей, без боли, не ощущая ничего, кроме легкости в теле. На улице был яркий день начала мая, и он рождал в душе Святослава Владимировича какое-то просветленное состояние. «Что это, — думал он, — оптимизм обреченного или предчувствие жизни?»
— Может быть, я еще и поплыву когда-нибудь, — шепнул он вечером Вере. Сказал в шутку, а сам пристально всматривался в ее лицо, пытаясь уловить по выражению глаз, по невольному движению губ ее истинное отношение к этим безумным мыслям.
И он был вознагражден за свое доверие к ней, потому что не смог заметить и следов сомнения в ее взгляде.
— Я знаю, это тебя не удержит, — серьезно ответила она. — Ты всегда был настоящим мужчиной.
Он молча теребил край пододеяльника, глядя в одну точку.
— О чем ты задумался? — минуту спустя спросила она. — Тебя что-нибудь беспокоит?
— Эта кровля над стапелем… Там все сделано хлипко. Хороший ветер — и от рубероида останутся одни клочья. Сырость и солнце — нет ничего хуже. Они способны погубить все дело…
«Боже мой, — пронеслось у нее в сознании, — как он может сейчас думать об этом?»
— Все будет славно, милый, вот увидишь.
— А что, ты помнишь одноногого капитана Ахава у Мелвилла? — внезапно оживился он. — Ты помнишь, с каким упорством он преследовал белого кита по всем океанам мира?
— К сожалению, я не читала «Моби Дика». Но этот твой капитан, наверное, никогда не терял из виду своей цели. Может быть, это и есть самое главное?
— Может быть, может быть. Во всяком случае, со мной что-то произошло, словно я сбросил с себя неимоверно тяжелый груз. Это как искупление грехов, как очищение. Есть такое греческое слово — катарсис. Именно это оно и означает. Если мне не изменяет память, буквально это слово переводится как омовение. Омовение… — задумчиво повторил он. — Любопытно чем? Слезами? Кровью?
— Да-да, милый, это именно так. Катарсис, кажется, так ты сказал? Пусть это поможет тебе, вселит надежду. И ты поплывешь к своим островам…
— Как там у Лонгфелло?
— Ну-ну, не сердись, я ведь пошутил. Смешно, — Усмехнулся он. — Маврикий, Реюньон, Родригес — всего три острова. Самый большой — семьдесят пять километров в длину, а в ширину и того меньше. Почему меня так тянет туда? Может быть, это попытка совершить путешествие не к Маскаренским островам, а, как теперь говорят, в страну далекого детства?
— Ты знаешь, — сказала Вера Алексеевна, — по-моему, сейчас как раз тот несчастный случай, когда все эти самоанализы ни к чему. Ты просто живи, как подсказывает тебе сердце.
Святославу Владимировичу дали на год инвалидность, и в конце мая они с женой уехали в Якорный, поселившись в пустующем доме. Ходить на костылях он научился довольно быстро, говорить же сейчас о протезе было рановато. Теперь его стол снова был завален книгами и чертежами, а пепельница не вмещала окурков.
В последние годы все больше людей рисковало пускаться в одиночку на небольших парусных суденышках, откровенно бросая вызов то ли величию мирового океана, то ли скучной благоустроенности современного быта. Специальные журналы печатали технические данные, а иногда и чертежи этих парусников, разбирая недостатки и сильные стороны их конструкций. Святослав Владимирович отлично знал, что мореходные качества яхты, ее остойчивость, ходкость и поворотливость находятся в строгой зависимости между собой. При желании у любой яхты одно качество можно было изменить за счет другого. Все это открывало простор для творчества.
Вообще же его интересовало все, что было связано с морем. В те дни он много читал и размышлял над прочитанным. Видимо, так уж устроен человек, что всякая неразгаданная тайна, а тем более окруженная романтическим ореолом, приковывает к себе внимание. Особенно в наши дни.
А в море нередко происходят вещи, которым до сих пор не дано сколько-нибудь серьезного объяснения. Одна из неразгаданных тайн океана — бесследное исчезновение экипажей вполне исправных судов в таких районах, где не отмечалось никаких штормов. Подобная участь постигла команды трехсоттонного парусника «Сибёрд», британского трехмачтового корабля «Дэмфришайр», американского брига «Мэри Сэлист», немецкого барка «Фрейя» и многих других. Ни одно из них не было хоть сколько-нибудь повреждено. И в пятьдесят пятом году в Тихом океане встретили брошенный экипажем пароход «Джайта». Спасательные средства остались нетронутыми, о судьбе моряков и поныне ничего не известно.
Все эти случаи давно уже причислены к разряду хрестоматийных. А вот о странной гибели моряков-одиночек известно немного. Непостижимым образом исчезли со своих яхт участник все той же «гонки столетия» Дональд Кроухерст и направлявшийся в одиночку на «Вагебоне» из Англии в Австралию Питер Уоллин. В те дни в Атлантике у 35-й параллели всего за полмесяца было замечено пять парусников с бесследно исчезнувшими обитателями. Годом позже две покинутые яхты нашли в районе Азорских островов. На их борту были запасы продовольствия, пресная вода. И опять никаких следов борьбы, грабежа или аварии.
Сколько их, этих призраков моря, начиная с пресловутого «Летучего голландца» и кончая мертвым пароходом «Дэнмор», уже успевшим превратиться в легенду, до сих пор бороздят воды океанов, послушные ветрам и течениям? Здесь было над чем поломать голову…
Однажды Вера Алексеевна пришла домой немного взволнованная.
— Ты знаешь, — сказала она прямо с порога, — у меня две любопытные новости для тебя. Во-первых, директор здешней начальной школы предлагает мне место.
— А во-вторых? — спросил Святослав Владимирович, откладывая в сторону карандаш.
— Ты недоволен? — Она подошла к нему и, откинув назад его голову, заглянула в глаза.
— Отчего же. Просто все это слишком неожиданно. Раз ты надумала прочно устраиваться здесь, значит, считаешь, что вернуться на работу мне уже, как говорится, не светит. Так надо понимать?
— Ну что ты, милый, что ты… — Вера прижалась Щекой к его лбу. — Просто мне хочется помочь тебе довести дело со шлюпом до конца. Я вот сегодня узнала (кстати, это вторая новость), что здесь собираются решать на металлолом старый сейнер. Там кое-чем можно разжиться. Я уже успела посмотреть. Иллюминаторами, например. Они прямо как новенькие. Сантиметров двадцать пять в диаметре. Как раз что надо. Говорила с Шумейко, ты должен помнить его. Он теперь за главного инженера в колхозе. Мне показалось, он сочувствует нам. Он даже сказал, что может устроить для тебя новый якорь или даже два. По-моему, верпом называется. Есть такой, я не перепутала?
— Есть, мой дорогой корабел. Им пользуются для стаскивания судов с мели. Но нам он будет в самый раз. Хотя бы потому, что якорь этот вдвое легче стоп-анкера, не говоря уже о главном якоре, которому подавай машину. Голыми руками его не возьмешь. А тебе этот Шумейко не сказал, между прочим, — усмехнулся он, — что якорь — это символ разбитых надежд?
— Не думала я, что и ты когда-нибудь скиснешь, — с горечью вырвалось у нее.
— Отнюдь. Я просто упражняюсь в остроумии.
— А помнишь, ты говорил: человек, отказавшийся от своей мечты, отказывается от самого себя?
— Действительно говорил, хотя это и не мол слова. А в общем все справедливо: пока волчок вертится, он не падает.
— К сожалению, это все, что я могла сделать, — подвела итог Вера Алексеевна. Она отодвинула в сторону чертежи (до чего же хорошо она знала их!) и присела напротив, подперев рукой щеку.
— Прости меня, — сказал он смущенно. — Ты действительно великая женщина. Мне никогда не следует этого забывать. Я уверен, что нашу яхту ты представляешь себе не хуже меня по одним только чертежам.