Распрощавшись с сестрой, Эолас закупился в лавке письменными принадлежностями по хорошей скидке — продавец был давним поклонником его творчества, хоть и угасал на глазах с каждым прочитанным текстом. Жаль, если он умрет раньше срока — его дочь, иногда подменявшая отца на рабочем месте, всегда брала с Эоласа полную цену.
На попутном извозчике Эолас добрался до постоялых дворов на окраине Эстерраса и нашел там хозяина телеги, который за чеканную монету согласился завезти господина куда угодно по дороге в Выйрес, даже если для этого придется взять на юг. Раскрыв походной столик, когда-то сделанный на заказ, Эолас продолжил работу над вторым текстом, прерываясь на мысли, что было бы неплохо поискать в Чезме также что-нибудь про осадки красной пылью — если будет время.
Прошло восемь долгих дней пути, прежде чем Эолас обнаружил себя у серебряных врат Северной библиотеки Чезме. Войдя в храм учености, он вдохнул полной грудью прохладный воздух грандиозных архивов и понял: он дома.
Еще четыре дня ушло на то, чтобы отыскать в этой громаде, ослепительный шпиль которой возвышался над городом, словно стрела, нужную ему летопись. Еще два — чтобы вспомнить основы древнеталлийского и более-менее пристойно перевести искомый отрывок на всеобщий. Так, сидя за длинным, почти бесконечным библиотечным столом Зала Таллоу и Темного Нино, он корпел над тремя свитками сразу — толковым словарем древнеталлийского, летописью гилантийцев и своим переводом, — и сверял результат, иногда обращаясь к другим главам летописи, чтобы уточнить второстепенные значения слов или незнакомые названия.
“Лето пятьсот девятое. На исходе весны снизошло на Лионума и других его собратьев проклятие. Стали, значит, снаряжать их за мыльным камнем в деревню Дринда, как обнаружилось, что не могут они перемещаться четвертым измерением. Никогда прежде не встречали гилантийцы подобной напасти и предки их тоже. Гиланта отвернулась от проклятых, посему убили их, а тела сожгли.”
Скудный язык летописей умолчал обо всем, что могло бы навести Эоласа на мысль. Кое-что, тем не менее, показалось ему любопытным, а именно использование слова thifarth — “проклятие”, которое в других источниках передавалось как “озарение”.
На следующий день его снова одолела мигрень, и очнулся Эолас лишь глубокой ночью. Смятая постель под спиной казалась складками камня, а ноздри шевелил сладковатый запах гари. Эолас поднял голову, принюхиваясь, бросил взгляд в окно гостиницы — вдалеке поднимался серый, в багряной кайме столп, мерцая и переливаясь, как лента реки. Едва слышные голоса приобрели окрас криков.
Вновь задул ветер, нанося эхо пожара; запах окреп, небо точно зазвенело. Однако вместо того, чтобы встать и закрыть окно или, по крайней мере, повернуться лицом к подушке, Эолас все смотрел. Смотрел, пока незаметно для него дым не обволок углы и не куснул за пальцы — Эолас едва не проснулся, но тотчас провалился обратно, чтобы вместо белесых следов от зубов на руках и без того бледных обнаружить втиснутый под кожу красный пепел, похожий на лед. Так грязь примешивается к лицам императоров, отчеканенным на монетах.
Необычные осадки… в области пятьсот девятого года. Где угодно, не только в Таллоу.
Эолас пришел в себя уже под утро и, захваченный новой идеей, незамедлительно выдвинулся в библиотеку. Пробираясь узкими улочками Чезме, он, казалось, еще чувствовал аромат загадочного пожара; что могло гореть так ослепительно?
Ветер принес клочки пепла, серым пушком пороша улицу, ведущую прямо к серебряным вратам. Эоласа объяло плохое предчувствие.
Когда он вышел на площадь, то понял, что сиял в его видении далеко не столп дыма, а шпиль. Как сказал ему захожий ученый, все еще сжимающий в руках спасенные книги, маги подоспели вовремя, но один из залов Северной библиотеки обвалился до основания.
— И какой же? — с замиранием сердца спросил Эолас.
— Зал Таллоу и Темного Нино.
========== Бридж ==========
Магией заштопав порванный осколком стекла плащ, Хейзан потер перебинтованную ногу и огляделся. Слуг подняли рано, и после того, как гости императрицы как следует отмыли грязь и кровь, Хойд пригласила их в одну из гостиных — обставленную намного скромнее, чем роскошные особняки хефсборских аристократов. Выдавали себя только черное дерево и белый камень, который, по словам Рохелин, добывался на Крайнем Севере и стоил целое состояние. Обивка и шторы были такими же монохромными; даже смоляные волосы и бледные лица именитых северян, чьи портреты висели вдоль лестницы, дополняли общую бесцветную гармонию.
— Это Хеф, — рассказывала Рохелин в ожидании императрицы, указав на диптих — слева изображен суровый мужчина, чьи волосы развеваются на ветру, меч обнажен, а рваный стяг за спиной пропускает лучи утреннего света; справа — поседевший старец, в чертах которого с трудом узнавался тот же человек. — Его часто пишут в двух вариантах — как полководца и как императора. Таков символ: он прекратил войну, и люди смогли дожить до старости. Это — Мирисс, его жена и мать его восьми детей. Да, госпожу Ассенизатора назвали в ее честь. А это, — кивнула она на хмурого человека, выделявшегося из толпы брюнетов темно-каштановыми волосами, — Херумор. Правая рука Хефа и знаменитый поэт. Al’ hentend mi mi hentend olt. “Всем, чем я дорожил, я дорожил в одиночестве”.
— Вся моя жизнь в одной строке, — усмехнулся Хейзан. В книге о Хефе, которую он читал, Херумор удостоился лишь почетного упоминания — и, должно быть, совершенно зря.
— Ты похож на него, хоть ты и не поэт. Даже внешне.
Все, чем я дорожил, повторил про себя Хейзан, украдкой любуясь тонким профилем Рохелин. Когда эта девушка успела запасть ему в душу? Когда он, вернувшись от Крайво, не сдержал другого внутреннего огня — или раньше, гораздо раньше?
Дверь отворилась, и порог переступила Хойд — темно-синий наряд в пол обнажал мраморно-белые плечи, на которые ниспадали свободной волной черные волосы. Сочетание трех цветов, принадлажащее императорским величествам обоих полов уже сотни лет.
Хойд молча повела их по широкому коридору, вдоль каменных стен которого висело наградное оружие. Неприметная дверка между алебардой и двуручным мечом не могла скрыть разреза в реальности, и Хейзан отогнал мутную сонливость.
— Только, — попросила Рохелин, прежде чем они шагнули в портал, — я отправлюсь в Ретенд. В Чезме мне нечего делать.
Хейзан не стал вновь распинаться, сколько дерьма они вместе пережили, лишь сказал:
— Как хочешь, только я с тобой. Попрощаемся как следует, не впопыхах, а до Чезме я как-нибудь доеду — там недалеко.
Отправив Хейзана с обозом меенских товаров, который выдвигался из столицы Таллоу в Чезме, Рохелин, чьи губы еще дышали недавним поцелуем, вернулась в город. Тоска, которую могло бы принести расставание, молчала, точно рыба, пред легкостью воздуха и стремлением — неважно куда, но однозначно вперед. Чувство съежилось от беспомощности и рассыпалось в пыль, словно кирпич под ударом молота. Хотелось зайти в таверну и пообещать всем выпивку за свой счет, обнять прохожего; что угодно столь же глупое, сколь искреннее.
Следующий рассвет она наконец-то встретила не хмурясь. Поддержала непринужденную беседу с приютившей ее двуединкой Анной и, окрыленная, отправилась на городской рынок. Рохелин уже бывала в Ретенде и заранее знала, где продаются восхитительные ловцы снов, к символике которых она, как сновидица, питала слабость.
Раздумывая над двумя махонькими ловцами-булавками — небесно-голубым и лесным, с деревянными бусинками, — Рохелин наконец выбрала первый. Бросив торговке серебряную монету и заколов ловцом рубашку, девушка пропустила мимо ушей залихвацкий свист какого-то наглеца, но оглянулась на голос торговца янтарем. Такой подошел бы к глазам Хейзана, пронеслась мысль. Может, когда-нибудь они еще увидятся…