— Ты мой маленький, курносенький... Где же твоя мама?
— Дома, — запросто ответил парень, не понимая, что он сейчас находится на «международной арене».
Эрик Сметс хохотал:
— Сохраните негатив, мистер Лоуренс. Вы получили достойный ответ.
Доронин тоже улыбнулся, хотя он мог только догадываться, что именно сказал издатель высоком журналисту. Ну Олеся!..
Из-за забора выбежала пожилая женщина бросилась к замарашке:
— Боже мой! Как же ты замарался и ободрался! По заборам, видно, лазил, пока я на базар ходила... Кто же тебе хлеба дал? Ты голоден?
— Это от зайчика. Тетя Оксана дала... Она с огорода возвращалась и у зайчика попросила. Попробуй, какой вкусный...
— Ой, горе! — Жаловалась мать. — Вы уж простите, товарищ Ковтун.
— Да уж «простите»! — Недовольно сказала Олеся. — Нос ему вытрите.
33
Хотя Сокол теперь встречался с Кругловым только на работе, он был не равнодушен к его судьбе. Иногда Владимиру казалось, что он ошибся, заняв такую непримиримую позицию относительного Колиной женитьбы. Круглов был бодрый, веселый, заметно возмужал. Стал даже солиднее. И это, конечно, не было позой — позировать он не умел. Видно, женитьба действительно была ему на пользу. Однажды Владимир хотел подойти к нему, извиниться, но его что-то сдерживало — может, самолюбие, а возможно, сказалась естественная уравновешенность.
А как ему хотелось поделиться с Кругловым своей радостью! Кому же еще, как не Коле, мог бы он откровенно рассказать о том, что с ним произошло за последнее время!.. Но сейчас это было невозможно.
Знакомство с Густонькой не ограничилось встречей в светлой, чистой комнате Олеси и посещением яслей. После того они гуляли вечерами на берегу Днепра, катались в лодке. А когда Густонька уехала, завязалась переписная. И вот Владимир почувствовал: если не найдет в себе решимости, то упустит свое счастье. Долго не раздумывая, взял отпуск, поехал в Карпаты и вернулся оттуда, конечно, не один.
Странное чувство возникает при чтении строк, написанных тобой тогда, когда ты еще не был таким, каким стал сегодня, и думал не так, как сегодня думаешь. Особенно, если эти строки писались в восемнадцать лет, а тебе сейчас двадцать! Вроде и немного времени прошло, но месяцы в этом возрасте весят больше года. Ты узнаешь свой почерк, помнишь, в каком магазине купил тетрадь, чтобы сделать ее своим дневником, помнишь, где написал первую строчку — на уроке геометрии или, может, вернувшись домой после выпускного вечера — все ты помнишь до мельчайших подробностей, видишь, познаешь... Не узнаешь только самого себя, своих мыслей и чувств, будто это кто-то другой водил твоей рукой по голубым тоненьким линейкам памятной тетради.
Именно такое ощущение завладело Соколом, когда он перечитал свой дневник, в который уже давно не заглядывал.
Он показал его Густоньке.
— Вот посмотри, каким чудаком был твой муж!..
Слово «муж» Владимир произнес робко, с вкрадчивой улыбкой, как необычное.
Густоньку приняли ученицей в крановую мостового крана, и она этому искренне радовалась. Им выделили небольшую комнату в общежитии. В комнате не было ничего своего — все заводское: кровать, стул, шкаф... Но они пока не думали об уюте, — им, наверное, сейчас было бы уютно везде, где есть стены и крыша над головой. И конечно, никого, кроме них.
— Но что это? — Заинтересовалась Густонька. В домашнем халатике с ромашками на синем фоне ей было хорошо.
— Дневник. Странно, что я писал. Много наивного и смешного.
— Интересно. Вроде ты сейчас не бываешь смешным?.. Этого только никто не знает, кроме твоей Густоньки. — Она припала щекой к его груди. — Ладно. Прочитаю.
Густонька села к окну, раскрыла тетрадь.
«10 августа. Я начинаю свой дневник с радостного события — сегодня еду в консерваторию... Имею рекомендации районного Дома народного творчества, от райкома комсомола, от жюри областной олимпиады. Другие документы давно посланы, получен ответ — допущен к экзаменам! Прощай, родное село, прощай, милый аист!.. Мать напекла пампушек, сварила яиц на дорогу. Она начала хлопотать у печи на рассвете. Откинул одеяло — вижу: склонившись на угол печи, вытирает глаза кончиками белого платка.
Мамочка моя! Чего же тебе плакать?..
Через пять-шесть лет твой Володька споет для тебя, — да, именно для тебя! — любимые песни по киевскому, а может, и по московскому радио. Их будут слушать тысячи матерей, будешь слушать ты и подумаешь: «Никто не знает, что это он специально для меня!..»