20 февраля. Коля Круглов — мой ровесник. А какая разница в наших судьбах!.. Я только собираюсь начать свой путь, только мечтаю стать артистом, а он уже не только нашел себя, а успел получить всеобщее уважение на заводе. Вчера решением ЦК профсоюза черной металлургии ему присвоено почетное звание Лучшего сталевара страны.
16 марта. Весна!.. Перчатки мокрые от пота, хочется снять фуфайку — одетому уже работать жарко... На шихтовом дворе появились большие проталины, ручьи журчат под путями... Петр Билык уже не сердится на меня, мы с ним даже подружились. Соревнуемся — кто лучше наполнит мульду! Никогда не думал, что такая работа может увлекать. Мышцы мои окрепли, — кажется, могу поднять ломом целую тонну!.. Теперь мне не надо прикладывать усилия, чтобы письма к матери были бодрыми. Все это получается само собой... Скучаю по дому. Почему-то совсем не так представляю свой приезд в родное село, как раньше. Раньше было, что иначе не представлял себя, — только известным актером. Иду по улице в макинтоше, в фетровой шляпе и слышу, как девушки шепчутся на завалинках: «Его и не узнать! Как же, вся Украина слушает...» А теперь думаю о том, что я, видимо, не отстал бы от ребят на сенокосе... И даже Гаркуша, известный сельский силач, сказал бы обо мне: «Ого! Рука у него железная. Факт».
18 марта. Откуда у меня столько самолюбия?.. Интересно, при коммунизме человеку тоже будет свойственно это чувство? Ведь самолюбие — очень близкая родня эгоизму... Подумай об этом, Володька!
21 мая. Мать пишет, что очень скучает. И я тоже... Послал ей фото. Неужели я действительно так возмужал? Она в последнем письме говорит, что я стал настоящим мужчиной. Правда, это немного обидно — разве я девять месяцев назад был мальчишкой?.. И при этом приятно: вижу, что она довольна тем, как я живу... Но опять спрашивает о консерватории – готовлюсь ли?.. Конечно! Изучаю гармонию, работаю над голосом. При Дворце культуры замечательный хормейстер. Он мне во многом помогает...
20 июня. Вчера на Днепре пел «Реве та стоне...» Коля сказал, что мне надо в консерваторию, а я даже не признался, что живу этими мечтами... Мол, пою так, для себя.
25 июня. Какое это счастье — быть учеником и другом Круглова! Теперь мне понятно, почему солдаты любимых командиров закрывали от пуль своим телом!.. Да, я готов умереть за него! Готов в огонь и в воду за Колькой!
10 июля. Вчера Коля рассказывал мне о комсомольском билете Зои Космодемьянской. Билет лежит под стеклом в Историческом музее на Красной площади. Коля хорошо запомнил его номер — 0236208. Билет завернут в клетчатую бумагу из школьной тетради. Как у меня.
Коля говорит, что Зоя на фотографии совсем не такая, какой ее рисуют. Лучше, потому что проще — больше похожа на наших заводских девушек. По его словам, она несколько напоминает Лизу Миронову... Может, это и не так, но хорошо, что ее можно представить, глядя на кого-то живого. Нам с Колей было по восемь лет, когда она погибла... Я всю жизнь буду помнить номера двух комсомольских билетов — свой и Зои!
13 июля. Я, кажется, все меньше и меньше думаю о консерватории...»
На этом записи в дневнике кончались. Зато через всю страницу было написано большими буквами:
«А этого, Николай, я тебе простить не могу!!!» Эта запись появилась в тот день, когда Сокол узнал о Колиной женитьбе. И дальше, тем же числом: «Густонька — очень симпатичная. Но какая-то дикая».
Густонька отложила дневник, с напускной строгостью посмотрела на Владимира, который лежал на застеленной зеленым одеялом кровати и читал «Далеко от Москвы».
— А этого, Владимир, я тебе простить не могу! — Низко опустив черные брови, воскликнула она.
— Это о Круглове, — спокойно поправил ее Владимир, отложив книгу.
— А я о себе... Разве я такая дикая?
— Вот что! — Засмеялся Владимир. — Конечно, дикая!
— Ну и ладно... Пусть дикая!
После шуток и поцелуев Густонька спросила серьезно, задумчиво:
— А матери написал о нашей женитьбе?
Владимир ответил не сразу. Поднялся с постели, расправил ладонями смятое одеяло, посмотрел на Густоньку.
— Нет еще...
— Почему? — В ее голосе прозвучала сдержанная настороженность.
— Понимаешь... Это значит, надо ей объяснить, почему я отказался от консерватории. А я так горячо ее уверял... Она привыкла к этой мысли. И я не хочу, чтобы она подумала: «Он не поехал учиться потому, что женился...»