Лиза постояла рядом с Густонькой, спросила о матери.
— Не захотела ехать со мной... Говорит, я еще сама на ноги не встала. И потом дом... От отца достался. Как же его бросить?
Девушка неловко улыбнулась. Кран катился над мартенами с резким, назойливым звоном. Лиза посмотрела вниз — и встретилась взглядом с Владимиром, что пристально следил за стеклянной кабиной, в которой из конца в конец на тысячетонных железных крыльях летала над цехом его горная песня — Густонька.
34
Казалось, во всем мире не было двух других людей, которые были бы счастливее Коли и Веры. Они гордились друг другом, ходили всегда вдвоем, останавливались на улице только для того, чтобы заглянуть друг другу в глаза. Теперь уже Вера не только говорила, но и сама верила, что для нее началась новая жизнь. Ее интересовала Колина работа, волновало и радовало уважение людей к нему.
— Милый, ты — повелитель вулкана. Разве не правда?.. Каждый мартен — это как горячий вулкан, Везувий. И выбрасывает он свою лаву через каждые восемь часов.
— Восемь для нас не норма. Это только на два часа меньше того, что предусмотрено планом. Надо бороться за шесть часов. Ты не знаешь старого Доронина?.. Он как-то приходил с Макаром Сидоровичем в мартеновский. Этот дедок проще сказал о наших мартенах. Он говорит — это источники. Пламенные источники. И мне так они представляются... Разве не так, Вера?..
Они плыли на лодке по широкому заливу. Течения здесь нет. Можно бросить весла, говорить, смеяться, а когда немного стемнеет — даже целоваться. Но Вера не дождалась, пока стемнеет. Она прыгнула к Коле так, что лодка чуть не зачерпнула воды. Ей было все равно, что под дубами, окружающими залив, сидят ребята, смотрят на них. Фиолетовые сумерки скрывают тех, что на берегу. А тех, что на воде в лодках, видно хорошо. Но что Вере до этого? Она любит, и это для нее самое главное оправдание. Да, собственно, разве любовь требует оправданий?
— Коля!.. Ты не обижайся, если я тебе скажу правду. Ты не очень красивый. Курносый, веснушки... Но ты для меня красивее всех мужчин на свете!
— А я даже никогда не думал о том, красивый я или нет... Мы, украинцы, богаты на курносых. Я никогда не чувствовал себя одиноким в этом отношении. Зато был у меня друг-красавиц... Володька.
Коля сказал это с нескрываемым огорчением.
— Это свинство, — сказала Вера. — Ты его, можно сказать, от суда спас. А он даже на свадьбу не пригласил.
— Так что же ему теперь — молиться на меня всю жизнь? — Улыбнулся Коля. — Я знаю таких «бескорыстных» спасателей. Они спасают только тогда, когда знают, что этот человек будет служить им верой и правдой. Будто и не требуют за свое благодеяние ничего, а человек попадает к ним в кабалу. Да еще в такую кабалу, что и деньгами не откупишься.
Вера смотрела на него, и все, что бы он ни говорил, казалось ей необычным. Только он такое мог сказать. Никто другой. Только он такой сильный, волевой, мужественный. Никто другой. И мыслит он как-то иначе — не так, как другие. В нем всегда есть что-то свое, присущее только ему. И больше никому. О нет! Он не принадлежит к людям со стандартными душами. Слова Солода о стандартизации человеческих душ глубоко запали в его мозг, и она пыталась находить для них подтверждение в жизни. И находила. А вот ее Коля — всегда оригинален. О нем никто не сможет сказать, что он мыслит по готовым стандартам. Он выше духовно всех своих сослуживцев. Они склоняются перед ним. Уважают и завидуют. А заводские девушки завидуют ей, Вере. Пусть завидуют! Ей есть чем гордиться. Это ощущение было приятное, свежее, будто теплый июльский дождик на нагретом береговом песке.
— Молодец, Коля, — сказала она. — Мне нравится, что ты всегда делаешь не так, как делают другие. Всегда по-своему... Кто бы, например, не осудил Владимира? А ты — нет... И это очень хорошо. Оригинально.
Коля в последнее время сблизился и даже подружился с Гордым. У них появилось много общего. После работы дважды в неделю они собирались у Гордого, обсуждали конспекты, по которым преподавали сталеварам методы скоростного сталеварения. Необходимость организации таких курсов на заводе была подсказана самой жизнью. Сначала желающих было не очень много. Некоторым из кадровых сталеваров не позволяла гордость — подумаешь, профессора нашлись... Но вскоре посетителей стало больше. На занятия уходило более двух часов, предусмотренных ранее. Засиживались до позднего вечера. Часто эти занятия приобретали совсем не академический характер. Спорили, ссорились. А потом, выйдя из ленинского уголка, продолжали свои споры по дороге домой.