— Как я в тебе ошиблась! — Вера сокрушенно, разочарованно покачала головой. — Ради мнимой оригинальности я не обращала внимания даже на ужасное веснушки, на эту курносую картошку... Что же теперь от тебя осталось, кроме безобразного носа и рыжей щетины на голове?
— Ну, это уже свинство! — Гневно воскликнул Коля. Он не знал, куда ему деваться от боли, обжигающей его изнутри. А Вера не унималась, она сорвалась с постели, металась из угла в угол, выкрикивала:
— Хватит с меня! Хватит!
Открыла дверцу шкафа, начала бросать в чемодан юбки, рубашки, блузки. Хлопнула дверцей шкафа, взяла в правую руку чемодан, левой схватила со стола свою любимую бронзовую статуэтку. Через минуту ее цокающие босоножки мелко стучали по лестнице общежития.
— Вера! — Крикнул Коля, выбежав за ней на лестницу. Но она не оглянулась.
Коля не спал до утра. Он пытался понять, что произошло. Почему они не могут понять друг друга? Кто виноват в этом? Как разрушить невидимую стену, вырастающую между ними? Неужели ее слова? Откуда они у нее? Или где-то услышала, и они поселились в ней, как выводок кукушки в чужом гнезде?.. Подумать только — «каждый человек должен создавать собственную мораль»... Так недалеко и до фашизма. Это только они считали, что имеют право переступать через все законы этики, морали.
Нет, ее, видимо, надо не обвинять, а спасать.
Но Коля не нашел в себе силы, чтобы пойти к Вере. Она его глубоко обидела. Извиняться — это значит убедить ее в том, что он и в дальнейшем позволит ей унижать себя. Не пошел он и на другой день. А на третий день не выдержал.
После смены, когда солнце уже склонялось к закату, Коля подходил к Вериному дому, наполовину спрятанному в густом саду. Открыл калитку, вошел во двор. Попытался открыть дверь. Она была взята на засов изнутри. Коля постучал. Сначала тихо, а потом громче, настойчивее. За дверью никто не отзывался.
Коля обошел грушу, между сливами вышел за угол дома. Хотел было подойти к окну, выходившему в сад. Вера его редко завешивала. Интересно заглянуть в Верину комнату — может, она спит? Но почему так рано?
Но Коля не дошел до окна. Окно открылось, и из него выпрыгнула в густые сиреневые кусты серая мужская фигура, метнулась со двора. Кто это? Вор? Что он делал в Вериной комнате? Не сделал ли он ей беды?
Коля опрометью бросился к окну, опершись руками о подоконник, запрыгнул в комнату. Он сначала обрадовался — Вера живая и здоровая лежала в постели. Ее голые плечи белели из-под одеяла. Она встала, протянула к нему обнаженные руки.
— Милый, ты пришел!.. Как я рада! Я знала, что ты придешь. Знала... И это замечательно. Ну, иди ко мне, иди. Молодец, что догадался — через окно. Я так крепко спала. Даже не слышала, как ты стучал.
Коля уже готов был броситься в ее объятия. И вдруг, все поняв, оттолкнул ее с такой силой, что она ударилась затылком о стену, покрытую тонким ковриком. А Коля, не помня себя, выпрыгнул в окно, бросился догонять серую фигуру.
Вон она шагает по улице, самовлюбленно насвистывая какую-то песенку. Сейчас повернет за угол дома и исчезнет в густом вишняке, разросшемся за канавой, никем не саженном. Коля ускорил шаги... Вот он уже догоняет человека в сером наутюженном костюме, в серой шляпе. С разъяренной силой положил ему на плечо растопыренную пятерню, рванул к себе. Фигура качнулась, повернула голову. На Колю глянуло испуганное лицо Сумного.
— Ты? — Скрипнув зубами, процедил Круглов. — Ты, «идейный уровень»?! Сволочь!
Сильным ударом сбил его с ног. Сумной, упав на локоть, искоса поглядывал на Колю.
— Встать!..
Сумной стоял на одном колене, хлопал глазами. Правый глаз налился кровью, начал запухать. Серое скуластое лицо с ямочками от недавних угрей перекосилось от страха.
— Тебе сказано — встать! — Повторил Круглов.
— Коля, прости... Я не виноват... Она позвонила.
Эти слова совсем вывели Колю из равновесия. Какой червь! Ему дается возможность защищаться, а он стоит на коленях и оправдывается. Схватил его за шиворот, поставил на ноги.
— Ты... Я не знал отвратительнее чудовища. У тебя две души или нет никакой. Ты...
— Я не позволю оскорблять! — Пискляво, испуганно кричал Сумной. — Кто дал право? Я напишу...
— Напишешь?.. Пиши!..
Новый удар снова свалил Сумного.
— Пиши! — Восклицал Круглов. — Напиши, что я политически несознательный, что я с пережитками, что я хулиган... Пиши! Читай свои проповеди. На этот раз все будет правильно. Все точно... Да, с пережитками. Встать!
Сумной заметил, что Круглов придерживается закона «лежачего не бьют», поэтому не спешил выполнять команды. Коля снова схватил его за шиворот, поднял, поставил перед собой.