— Не понимаю я тебя, — затянувшись табачным дымом, сказал Кузьмич. — Ну зачем тебе дом? В одиночку живешь, как перст угодника.
— А может, когда-то и не сам буду, — не поворачивая головы, ответил Сахно.
— По твоему характеру, так этого «когда-то» еще сорок лет можно прождать. Голова у тебя к туловищу приросла наглухо. Не поворачивается ни туда, ни сюда...
— В каком смысле? — Удивленно спросил Игнат, вытирая платком потное лицо.
— А в таком... Что ты только одну видишь. Будто кроме нее ни девок, ни молодух нет.
— Оставим это, Георгий Кузьмич, — с твердостью в голосе сказал Сахно, вставая. Затем, поняв, что Гордый не смеется над ним, а сочувствует, тяжело вздохнул. — Что же мне делать?.. Сам знаю, что не дождусь ее. А жду... И в этом доме или одиночкой до смерти проживу, или только с ней...
Его квадратное лицо с тонкими сжатыми губами, с орлиным носом, с рыжими бровями, спускающимися на глаза, было печально и вдохновенно. Гордый растерялся, — черт его знает, этого Сахно!..
41
Гордый не ошибся — это был Сотник.
Уговорив неумолимого врача выписать его из больницы, Виктор осторожно зашел в трамвай и сразу же поехал на вокзал. Поезд отходил через час.
Горовой, вернувшись из процедурного кабинета, нашел на своем столике короткую записку:
«Я уехал в Москву. Хочу постучаться в министерские двери относительно огнеупоров».
Гордей Карпович только покачал головой и загадочно улыбнулся.
Неожиданная встреча с Гордым смутила Сотника ненадолго. Грохочущая голова поезда нетерпеливо пыхкала, а вскоре отозвалась гудком...
В купе играли в шахматы двое офицеров. Они так были увлечены игрой, что не обращали на Виктора никакого внимания, и Сотник, попросив постель, сразу же полез на верхнюю полку. Это было не так легко, потому что нога еще не сгибалась и болела, но он ловко подтянулся на руках и решил не часто слезать с полки, чтобы сэкономить силы для обхода министерских кабинетов.
На другой день утром, как и следовало ожидать, захотелось есть. С нижней полки вкусно запахло жареной курятиной и солеными огурцами. Выйдя на остановке из вагона, он чуть не опоздал на поезд, но ничего кроме консервированных бобов в буфете не нашел. Базары не только на вокзалах, но и на полустанках почему-то были запрещены. Голодный и злой, он вернулся в купе, где догадливые офицеры поделились с ним своими запасами.
Виктор знал, какие энергичные меры принимала партия в последнее время, но, пожалуй, того, что укоренялось десятилетиями, в течение нескольких лет окончательно не сломаешь. А надо ломать! Надо. И это хорошо, что на село едут опытные и честные люди. Им тоже нужна сталь. Сталь, сталь! Миллионы, сотни миллионов тонн стали. Тракторы, культиваторы, комбайны...
Лежа на полке, Виктор думал:
«Какие-то чиновники, благообразные святоши в авторитетных креслах, прячут от металлургов то, что для них важнее собственных рук — новые огнеупоры. Это все равно, что изобрести сеялку и засекретить ее от земледельцев. Кому же она тогда нужна? Ведь известно, что зеркальный паркет министерских коридоров — территория мало урожайная...»
Вечером справа за окнами вагона выросли гигантские очертания корпусов университета, очерченные огненными нитями иллюминации. Они виднелись издалека на матовом фоне серого вечернего неба и своей акварельной прозрачностью сразу же успокаивающе повлияли на Виктора. Да, у нас есть чем гордиться. Но это должно только удвоить ненависть к раздутым чиновничьим амбициям и их тупоголовым тайнам, которые под видом обострения бдительности беспощадно обворовывают государство...
Виктор сознательно оттачивал в себе гнев, как конник перед боем оттачивает саблю. Он знал: ему придется столкнуться с людьми, что обросли невидимой броней равнодушия, от которой отлетают любые аргументы, как от стены горох.
Сотник заночевал на Таганке у знакомого работника министерства Леонида Лобова. За ужином речь зашла об огнеупорах. Лобов смотрел на Виктора, как на обреченного.
— Да ты что? — Резко сгибая брови над удивленными глазами, воскликнул Леонид. — Изобретатели из Харьковского института все пороги в Москве обили. И напрасно... Рассекретить можно только специальным постановлением министерства.
— А кто же их засекретил? — Нервно спросил Сотник. — Это безумие, которого мир не видел.
— По предложению профессора Черепанова.