— Это нелогично. Объясните.
— Потому что в каждом из них я угадываю себя, Солода в прошлом или в будущем... Такие, как я, не любят ни зеркал, ни двойников.
Тихий вечер. Село еще не спит. Вертлявый военный газик петляет между заборами, выхватывая фарами из мглы то чей-то подпертый бревнами сарай, то роскошную яблоню, празднично увешанную зрелыми плодами, то одинокую корову, сонно жующую под домом, освободившую вымя от приобретенного за день бремени.
Сладко и томно запахло кизяковым дымом — кто-то возле дома на кирпичах варит ужин.
Иван Николаевич сидит рядом с шофером, а за спиной двое молодых лейтенантов. Их руки лежат на расстегнутых кобурах. Зря. Солод не собирается бежать. Какая разница? Ну, уйдешь. Ну, еще год, еще два... Паутина все равно порвалась, латать ее бессмысленно. Это ветер порвал. Новый, незнакомый ветер, неизвестно откуда взявшийся. Это он открыл темные ворота перед Козловым, дунул ему в лицо волей.
Все привычное вдруг стало необычным, и трудно понять, что происходит вокруг. Другие люди, другой мир, и Солод чувствует себя в нем, как сом в аквариуме. Все прозрачно, а куда сунешься — стена...
Где-то глубоко внизу блеснет широкий рукав Днепра под луной, и снова скроется за темными силуэтами домов. От игрушечных стожков, виднеющихся за заборами, пахнет чем-то терпким, осенним. И тишина... Но тишина только для привычного уха. А необычное ухо услышит и крик поросенка, которого придавила неуклюжая, вислоухая мать, и далекое ржание лошадей, и шепот влюбленных в саду под вишней.
У Солода слух обостренный, хотя все это он слышит не впервые. Не в первый раз, но в последний раз...
Он бывал здесь часто. Его здесь знают и любят. Единственное место на земле, где он был человеком. Ничего не жалко. Смертельная усталость наполнила тело. Предсмертная отчужденность. В душе опадают тихие, невидимые листья. Пусть опадают...
Жаль только одного человека во всем мире. Даже уже не человека — четверть человека. Слепой обрубок с родной душой, что так непохожа на душу Солода. Ни пятна на ней, ни темной точки.
Он не только позаботился о крыше над ее головой. Этого для нее мало. Надо, чтобы теплым духом на нее со всех сторон веяло. Надо, чтобы люди согревали ее добрыми, душевными взглядами. Чтобы и о брате вспоминали беззлобным словом. И все это только для нее...
Достиг ли он этого? Кажется, достиг. В этом уголке земли люди ему благодарны. Никто в селе не знает, кто он, откуда. Какой-то городской начальник. А лейтенанты за его спиной молчаливые и неподвижные, как и положено часовым. В селе никто и никогда не узнает, откуда он взялся и куда делся. Полковник ему обещал. Ради сестры. Это уже общечеловеческое и стоит вне кодексов. У полковника тоже немцы брата повесили...
Двери у Акулины никогда не закрываются на засов, — может, кто-то из соседей зайдет навестить.
В сенях один из лейтенантов предостерегающе подпер Ивана Николаевича дулом пистолета, второй у порога нащупал выключатель. В доме зажегся свет.
Толстые стулья и скамьи, а на стенах — вышитые полотенца. В обрамлении полотенец — большая фотография Ивана Николаевича.
Что-то зашевелилось под одеялом. Показалась голая рука — белая, нежная, как у царевны. Рука отбросила с лица белый платок. Глаза закрыты, словно красавица спит.
Голова поднимается, губы улыбаются. Оба лейтенанта молча переглядываются между собой. Какая очаровательная улыбка! А глаза закрыты...
— Это ты, Ваня?
Подошел, сел на кровать. Кажется, прямо на ноги. Страшно самому. Положил руку на лоб, провел по лицу.
— Я...
— Что же ты так долго не приезжал?.. Я так соскучилась. Ты своей машиной? Мне показалось, что это чужая. Мотор гудит иначе...
Солод исподлобья смотрит на лейтенантов.
— Заводской, Акулина. У моей что-то неисправно.
— А кто это у дверей стоит? Их, кажется, двое... Садитесь на скамейку.
— По дороге подхватил. Прохожие. Из соседнего села. Сделаю крюк, отвезу...
— Почему же они не садятся?
Солод умоляюще смотрит на лейтенантов. Офицеры переминаются с ноги на ногу. Видно, где-то в их душах происходит борьба между требованиями устава и требованиями человеческого сердца. Затем молча и как бы виновато садятся.
— Но твои знакомые — офицеры? — Не унимается Акулина.
Иван Николаевич растерянно оглядывается, шепчет:
— Нет. Они — рыбаки...
Акулина впилась пальцами в его руку. По лицу пробежала дрожь страха.
— Иван!.. Ты говоришь неправду. Когда они садились, я слышала — заскрипели портупеи... Кто вы, люди добрые? Скажите.