— Ты ведь далеко не ярый блюститель устава, Алисейд.
Как долго, интересно, она собиралась с думами, чтобы сказать мне это?..
— Некоторые законы существуют, чтобы их нарушать, так ведь? — я усмехаюсь, услышав этот неожиданный выпад, который не раз касался моего слуха от других людей, и скрещиваю руки на груди.
Мы стоим друг напротив друга, оба прислонившись к дверям.
Не сводя друг с друга глаз.
И на её привлекательном лице больше нет выражения борьбы — лишь непоколебимость одним лишь высшим силам известно какого принятого решения.
— Я последовала твоему совету и приблизилась к уровню отличного вестника — многое узнала о тебе, пока было время, — Сурайя впервые за долгие часы улыбается мне. Загадочно, но так искренне.
— И что можешь сказать после этих открывшихся истин? — не могу удержаться и поддерживаю её провоцирующие меня нотки. Вопрос выходит почти шепотом, отчего на её шее выступают мурашки.
Рябь на девичьей коже и её последующий ответ раззадоривают существо внутри меня настолько сильно, что от яростного поцелуя в эти манящие меня губы Сурайю бережет лишь тихо закрывшаяся за ней после сказанной фразы дверь:
— Что ты намного хуже, чем я себе могла представить. И что это устраивает меня намного больше, чем прежде.
Первые капли воды
Пробуждение даётся нелегко после событий вчерашнего дня. Мышцы в теле пульсируют от усталости и ведут себя, как растаявший на солнце шербет.
Потянувшись, я еле разлепляю веки и абсолютно не ощущаю бодрости. Память-предатель услужливо подкидывает отрывки воспоминаний, среди которых главный — то, как я касаюсь Сурайи, обхватываю её и заключаю в объятия. И эти её слова напоследок…
Интересно, проснулась ли она? Пришёл ли вчера Гасан и успела ли она обратиться к нему за помощью, прежде чем отойти ко сну? Пережить ночь с такой раной точно не следовало бы.
Решив, что стоит всё-таки выйти и всё разузнать самому, а не предаваться вопросам без ответа, я медленно поднимаюсь с тахты и иду к стоящему в углу медному тазу и кувшину с холодной водой. Осмотрев наскоро перевязанную царапину на предплечье и отметив, что кровь засохла и больше не идёт, аккуратно промываю рану и затягиваю её снова чистой тканью. Торс усеян синяками и ссадинами, но мне не привыкать.
В покоях довольно душно, и, судя по положению солнца, которое я вижу сквозь сетчатые ставни, впервые за долгие годы я проспал всё утро — день близился к полудню.
Грязную одежду, скорее всего, забрали слуги, поэтому, закончив умывание, я остаюсь лишь в свежих белых шароварах, не натянув рубахи.
В коридоре вовсю пылают вновь зажжённые факелы, нагревая жаркий воздух ещё больше. На мгновение-другое задерживаю взгляд на двери напротив, понимая, что навряд ли могу постучать. Это слишком… вне принятых приличий. Хотя, когда они меня в принципе волновали?
Стерев проступившие капельки пота со лба, вхожу в главный зал дарты, где застаю распорядителя — он привычно колдует над своими глиняными сосудами. Мимолётно взглянув на меня, Гасан хитро усмехается:
— Ну и шуму ты наделал вчера в городе, Алисейд. Завидую твоему спокойному и долгому сну после подобного.
— С чего ты взял, что он был спокойным? — закинув в рот виноградину, оторванную от грозди на вазе у стены, я подхожу к нему ближе.
Гасан округляет губы в нарочитом удивлении и с ленцой растягивает дальнейшие слова:
— О. Тогда это тем более интересно. Уж не наша ли вестница, которой я давеча зашивал плечо, стала нарушителем твоего равновесия и снов?
Я устало вздыхаю, окидывая его тяжёлым взглядом исподлобья.
— По-моему, ты перегибаешь палку, — холодно проговариваю и, когда он миролюбиво поднимает руки в извиняющемся жесте, добавляю максимально безразличным тоном: — Кстати, где она? Проснулась?
— Ушла, — пожимает плечами мой собеседник и демонстративно берёт другую кисть для украшения глины в руки. — Но обещала скоро вернуться.
Я прислоняюсь плечом к деревянному столбику, соединяющий столешницу и верхний каркас стойки, и в задумчивости отвожу взгляд от распорядителя дарты.
Кроме боли в спине из-за попавшего в неё вчера камня, которая отдаётся в грудину, ощущаю в области ребер странное щемящее чувство. С трудом могу назвать его чем-то физическим, явственным; скорее, это нечто душевное, терзающее нутро непонятными для меня вибрациями. Мифический зверь, не дающий мне покоя, застывает в ожидании, будто принюхиваясь к воздуху. Он ищет знакомый запах шафрана и ванили…