Болезнь длилась более двух недель. Иногда казалось, что ребенок поправился. Он спокойно засыпал, а когда просыпался, улыбался всем вокруг, и все радовались, жгли свечки за здравие.
Но проходило немного времени, и по неизвестной до сих пор причине температура и острая боль начинались снова, ребеночек терял сознание. В течение первой недели Бюлент умирал и оживал несколько раз.
В доме не спали ночами. Ханым-эфенди не смыкала глаз и сидела с ребенком до утра, отправив маму и тетушек ребенка поспать хоть немного. Ей в голову лезли невеселые мысли.
В первое время, как только началась болезнь, Надидэ-ханым даже не пускала Гюльсум в комнату к ребенку. У нее были странные предчувствия относительно девочки. Основная причина болезни не выявлена. Неужели эта девчонка накормила ребенка чем-нибудь вредным?
Или же она что-то сделала с ребенком в отместку за то, что ее разлучили с братом? Но, Аллах, что же она могла такого сделать? Другие дети точно так же без всякой причины начинали худеть, бледнеть, их щеки пылали, их знобило из-за температуры. Но не всегда причиной тому была плохая пища. Например, вечно голодная Гюльсум постоянно ела что попало, и у нее никогда не болел живот. Отсутствие хорошего ухода также не могло стать причиной. Взять, к примеру, ту же Гюльсум, которая иногда надевала еще совсем мокрую рубашку прямо на голое тело, после чего кашлянет пару раз или же не простужалась вообще. Словом, причина была известна одному лишь Аллаху!
Не желая признаться в этом даже самой себе, хозяйка дома завидовала здоровью Гюльсум. А когда заболевал кто-то из ее детей или внуков, она прямо-таки была вне себя от злости на девочку.
На третьей неделе болезнь отступила. Однако ребенок еще полгода не мог поправиться. Врачи не смогли найти другого выхода, кроме как посадить его на диету. Будет ли ребенок жить или умрет? Поскольку узнать точный ответ на этот вопрос не представлялось возможным, такое положение вещей действовало барышням на нервы.
Через некоторое время они стали меньше волноваться, плакать и печалиться. Иногда они забывали обо всем на свете и смеялись, разговаривали, пели песни, но, как только вспоминали о больном, их сердце вдруг сжималось, и они стыдливо замолкали.
Когда Дюрданэ-ханым собиралась выйти в люди в только что пошитом шикарном платье, она сказала:
— Пусть думают, что хотят, но я даже в это время не собираюсь позориться перед людьми и носить всякую рвань.
Когда Сенийе пела песню, иногда ее глаза наполнялись слезами:
— Ох, я даже не знаю, что теперь сможет успокоить мою душу…
Хозяйка дома также веселилась, но, подходя к зятьям, она говорила:
— Клянусь, я улыбаюсь через силу, потому у меня внутри все сжимается от горя. Все-таки мои дочери еще такие молодые, неопытные… Если я начну смеяться при них, они не выдержат…
Наконец, когда ребенок пошел на поправку, в доме начали устраивать праздники.
Надидэ-ханым уверяла:
— Слава Аллаху, дети мои, опасности для жизни Бюлента уже нет. Этой ночью он спал спокойно, два раза попил молока. Утром он улыбнулся мне. Да и доктор сказал, что уже нечего волноваться. Вы бы развеялись немного, сели бы в машину да поехали бы в кино.
Новые впечатления от происходивших в доме после болезни других важных событий постепенно совсем вытеснили все старые огорчения, доставленные болезнью. Таким образом, в комнату больного заходило все меньше народу, и его на целых пять месяцев почти полностью оставили на попечение Гюльсум. Девочка сняла его одеяло, которое висело под потолком.
Ночи у детской колыбельки проходили очень неспокойно. Больной ребенок часто просыпался от малейшего шороха. Если девочка не могла успокоить его укачиванием, она клала его к себе на колени или обнимала его, а иногда тихим голосом пела колыбельную или просто рассказывала что-нибудь. К концу шестого месяца Бюлент окончательно выздоровел.
Однако в эти долгие бессонные ночи, когда Гюльсум сидела с больным, в ее сердце произошло нечто необъяснимое.
Девочка полюбила Бюлента. Наверное, даже больше, чем Исмаила.
Что же послужило причиной такому чуду? Наверное, то, что она видела, как полумертвый ребенок снова оживал в ее объятиях? Или то, что она, оставшись с ним наедине, жалела его?