— Люб, а Люб, — вполголоса заговорила Лидия, всё ещё боясь неудачно сказать под руку, — а что-то я твоего Кирилла сто лет не видела. Он что, всё время пропадает на работе?
— Наверное, — односложно ответила Любаша.
— Что значит наверное?
— Я не знаю, мы с ним вторую неделю вместе не живём.
— Что?! — от изумления рот Лидии приоткрылся.
— Он от меня ушёл, — ножницы в руках Любаши дрогнули.
— Да ты что?! — скользнув, руки Лидии безвольно повисли. — Как же так?
— Вот так. Две недели от него ни слуха ни духа, так что где он и что с ним… — вскинув длинные стрелы бровей, Любаша неопределённо пожала плечами.
— Любаш, не расстраивайся ты так. Кирка — он же отходчивый. Вот увидишь, он скоро тебе сам позвонит… — Лида растерянно захлопала пшеничными ресницами.
— Не позвонит, — твёрдо отрезала Люба.
— Почему ты так думаешь? — изумление Лидии росло с каждой секундой. — В прошлый раз, когда ты его выгнала…
— Это было в прошлый раз, а сейчас всё по-другому.
— Да что по-другому-то, что по-другому? — не понимая, в чём дело, Лидия развела руками, и вдруг её голос упал до шёпота. — У него что, есть кто-то ещё?..
— Никого у него нет, — неохотно ответила Люба и, отложив ножницы, принялась собирать выкройку.
— Тогда я вообще ничего не понимаю.
— Лид… — Любаша замялась и, тяжело вздохнув, поднялась с пола. — Я пока не готова об этом говорить… даже с тобой.
— Значит, всё серьёзно? — вопрос Лидии прозвучал как утверждение.
— Серьёзней не бывает.
— А может, тебе только так кажется, и всё на самом деле не так уж и плохо? — Лидия заглянула Любаше в лицо и улыбнулась, стараясь подбодрить подругу. — Ну, поругались, потом помиритесь, с кем не бывает? Может, всё само собой обойдётся?
— Да нет, Лидусь, на этот раз не обойдётся, — подняв на подругу глаза, Любаша какое-то время помолчала, а потом медленно, словно через силу, произнесла: — Я жду второго ребёнка… — прикрыв глаза, она несколько раз провела пальцами по переносице. — Да что тут объяснять? Куда ни кинь — всюду клин. Оставить малыша — значит засунуть голову в петлю, а избавиться от него — значит, потерять Кирилла навсегда.
— Глупая! Какой клин? Какая петля? — лицо Лидии вдруг озарилось улыбкой. — Да это же здорово: бантики, косички, кукольные одежки. Слава богу, Кирюха не нищий, он и третьего прокормить сможет. Ты ей имя-то уже подобрала?
— А почему ты решила, что будет девочка?
— Мальчик у тебя уже есть.
— Это аргумент, — уголки Любиных губ едва заметно дрогнули, и на лице у неё появилась слабая улыбка.
— Если бы мой Кропоткин был как твой Кряжин, я бы ему целый детский садик родила, — мечтательно протянула Лидия.
— Ну, подожди, может когда-нибудь твоему Игорю тоже девочку захочется.
— Да что ты, ему и мальчик-то не нужен, — отмахнулась Лидия, — а ты — девочку. Мне иногда кажется, ему, кроме генерального секретаря, вообще никто не нужен. И за что я его, дурака, так люблю, ты не знаешь? Слушай, Любаш, — вдруг неожиданно, безо всякого перехода проговорила Лидия, — а давай мы твою девочку назовём Анной, в честь Кирюшкиной матери, а?
— Анной? — переспросила Люба. — Анна Кирилловна Кряжина… Ну, что ж, пусть будет Анной, — после недолгого раздумья кивнула Любаша, и Лидия поняла, что через семь с половиной месяцев на земле одной Анной станет больше.
— Шелестова? Сейчас посмотрю, — проводя пальцем сверху вниз, пожилая регистраторша в накрахмаленном белом колпаке не спеша прошлась по строчкам амбарной книги, разграфлённой по палатам. — Шелестова… Шелестова… Где-то здесь я её видела… Да вот же: пятнадцатое августа, четырнадцать двадцать пять. Всё правильно. Родила.
— А кого? Кого? — от нетерпения Кирилл переминался с ноги на ногу и буквально поедал глазами пожилую медицинскую сестру в белом халате и колпаке, которую он отчего-то сразу прозвал про себя поварихой. — У меня мальчик, да? Или девочка? Да что же вы молчите? Я сейчас умру от нетерпения.
— Значит, вы будете папашей? — как на грех, «повариха» говорила медленно, с чувством растягивая слова, как будто наслаждаясь каждым произносимым звуком.
— Женщина, миленькая, я — папаша, я! — Кирилл посмотрел в степенное приплюснутое лицо и даже вытянул трубочкой губы, как будто это могло ускорить речевой процесс накрахмаленной особы.