Плавясь под горячим солнцем июля, нагретый асфальт пах жжёной резиной; на зелёные листья деревьев ложилась жёсткая бурая пыль, а в замёрзшей душе Марьи ледяным звоном отдавались бессердечные слова родного человека. С наслаждением укладывая их одно к одному, Кряжин вслушивался в них, как в музыку, и, хмелея, чувствовал, как по его жилам все быстрее бежит молодая горячая кровь.
— Это не может быть правдой! — чувствуя, как её трясёт с головы до ног, Марья скрестила руки на груди и зябко передёрнула плечами.
— Но ты согласилась, — будто не слыша её слов, продолжал он. — Тебе было всё равно, что я любил другую, а она любила меня, ты готова была довольствоваться объедками с барского стола. Зачем ты это сделала, зачем, я тебя спрашиваю?
…Внезапно по всему телу Марьи пробежал холодок, и перед её глазами поплыли картины лесов и полей родимых Озерков. Как можно объяснить, за что ты любишь малиновые полосы заката или оглушительно-звонкую трескотню кузнечиков в луговой траве? Разве можно понять и разложить на какие-то составляющие великое чувство любви, огромное, как рыжее полуденное солнце? Знала ли она, что у них с Кириллом никогда ничего не сложится? Конечно знала, знала с самого начала, но иначе просто не могла…
— Москва-пассажирская, конечная, поезд дальше не пойдёт, просьба освободить вагоны.
С трудом выйдя из оцепенения, Марья нащупала рукой сумочку и разлепила глаза. Люди с авоськами и сумками, толпясь в проходе, настойчиво продвигались к выходу. Встав, она потихоньку влилась в этот разношёрстный гудящий поток и, мелко переставляя ноги, вместе со всеми остальными стала приближаться к дверям.
На платформе было шумно и тесно. Ворочая тяжеленные сумки, люди что-то кричали друг другу и, подпрыгивая над толпой, махали руками. Бесцеремонные по молодости студенты в неподъёмных походных рюкзаках собирались в отдельные группы и почти полностью перегородили платформу, не обращая внимания на образовавшиеся заторы. Натужно пыхтя, граждане протискивались сквозь толпу, волоча за собой тяжеленные тюки и коробки, доверху набитые свежими кабачками и картошкой.
— Только их здесь не хватало, ворьё проклятое! И куда милиция смотрит? — рассерженный голос женщины прозвучал над самым ухом Марьи, и, подняв глаза, она увидела, что на перроне, перемешиваясь с общей толпой, появились цыгане.
— Ну, всё, держи карманы! — обречённо проговорил сосед Марьи, сухонький старикашка в хлопчатобумажной кепке, надвинутой на самые глаза, и, прижав ладонь к боку, с опаской шагнул на платформу.
Смешиваясь с толпой, разодетые в пёстрые тряпки цыганки растеклись по всему перрону и, руками прокладывая себе дорогу, громко переговаривались на непонятном гортанном языке.
— И лопочут, и лопочут, а что лопочут, сам чёрт не разберёт! И как их только земля носит? — недовольно ворча, вслед за старикашкой на платформу спустилась женщина.
— И за что вы их так ненавидите? — не выдержала Марья. — Что они вам сделали?
— Как же, буду я стоять и ждать, пока они мне что-то сделают! — возмутилась та и, посмотрев на Марью, словно на больную, сострадательным взглядом, быстро пошла прочь.
Марья хотела что-то возразить, но внезапно слова застряли у неё в горле. Она увидела, как молодая цыганка, протискиваясь между низеньким старичком и огромным толстопузым дядькой в костюме, неожиданно споткнулась и, толкнув старикашку в плечо, повисла у него на руке. Нащупав кошелёк, ещё недавно так бережно охраняемый этим грибком в белой хлопчатой кепке, она скользнула рукой в прорезь старенького кармана.
— Дедушка! Дедушка! Ваш кошелёк!
Подлетев к старичку со спины, Маша попыталась ухватить цыганку за руку, но та, ловко извернувшись, перекинула полукруглый кожаный блин кошелька в другую руку, и не успела Марья моргнуть глазом, как тот уже оказался у другой цыганки и с ней вместе окончательно сгинул.
— Что вы делаете! — задохнулась Марья, но тут же ощутила, как её правое подреберье ошпарила горячая волна нестерпимой боли. Рассыпавшись перед глазами ярким снопом искр, боль бросилась выше, и, прижав ладонь к боку, Маша ощутила, как между её пальцами полилось что-то отвратительно липкое и тёплое. — Мамочка…
Волна оглушительного страха сомкнулась над Марьей, накрыла с головой, и, разлетаясь на клочки, голубое сентябрьское небо начало опадать кривыми, рваными кусками цветной бумаги. Чувствуя, как, подкашиваясь, сгибаются её колени, Марья попыталась что-то сказать, но перрон, закружившись, поплыл у неё под ногами и, выронив из рук свою сумочку, она закрыла глаза и начала медленно оседать на платформу. Звуки и цвета стали постепенно меркнуть, и, подчиняясь нестерпимой боли, пульсирующее сознание начало затягиваться полупрозрачной тёмной кисеёй, очень похожей на высокое ночное небо, на котором для Марьи так и не вспыхнуло ни одной счастливой звезды.