В парке Горького было многолюдно и шумно. Ласковое сентябрьское солнышко покрывало верхушки ясеней и тополей сухой сеткой осенней латуни. Лето остывало. С трудом пробиваясь сквозь жёсткую листву, лучи выводили на дорожках последние замысловатые вензеля, а в воздухе, подёрнутом запахом чуть подгнившей травы, ощущалось едва уловимое предчувствие лёгкой октябрьской стыни.
Взяв отца под руку, Полина шла по ровной асфальтовой дорожке и думала о том, что было бы намного лучше, если бы вместо него рядом был кто-нибудь другой. Она искренне сожалела о том, что один из последних тёплых дней осени проходит даром, и, с неохотой подстраиваясь под упругие, широкие шаги отца, ощущала, как, вздуваясь едкой горячей кислотой, к горлу постепенно подкатывает гадкая тошнота.
Глядя на то, как, улыбаясь во весь рот, тупые, недалёкие людишки с удовольствием катаются в игрушечных вагончиках дурацких аттракционов, она испытывала самое настоящее отвращение к их пустяковой радости и грошовому счастью, купленному за пятнадцать копеек. В выходные, оттрубив неделю от звонка до звонка, они брали своих сопливых чад за руку и, накупив целую кучу билетиков, шли получать свою законную долю общего счастья. Обменяв свои жалкие медяки на три минуты сладкого страха, это тупое блеющее стадо с визгом скатывалось с новомодных «американских» горок в дребезжащих вагончиках и ощущало себя на вершине блаженства.
Заразительное общее счастье гремело из громкоговорителей навязшим в зубах «Арлекино», пахло шашлыками и репчатым луком, мигало тысячами разноцветных лампочек и продавалось абсолютно всем желающим согласно вывешенным государственным прейскурантам. Доводя Полину до тошноты и головокружения, чужое дешёвенькое счастье вязло в зубах и, набив оскомину, отдавалось терпкой горечью. Будь её воля, она бы ни на минуту не осталась в этом орущем зверинце, но папеньке нравилось это копеечное веселье, и, превозмогая острое отвращение, она плелась рядом с ним, вынужденная уступить его глупому капризу.
— Отличная сегодня погодка, — бросив незаметный взгляд на надутые губы Полины, генерал едва заметно усмехнулся. — Я знаю, тебе не нравится в парке, и ты терпишь всю эту толкотню исключительно ради меня. Крайне признателен.
— Да нет, отчего же… — нахмурившись ещё больше, Полина передёрнула своими точёными плечиками, потому что очень не любила, когда отец, будто читая мысли, заставал её врасплох.
— То, что ты девочка с двойным дном, я понял уже давно, — хмыкнув, Горлов уже не скрываясь посмотрел в лицо дочери, — но, слава богу, я знаю тебя двадцать пять лет, и прочитать по твоему лицу, что творится в твоей мелкой душонке, для меня не составляет никакого труда.
— Ты вызвал меня для того, чтобы обидеть? — мгновенно ощетинившись, Полина резанула отца взглядом своих небесно-голубых глаз, ставших вдруг похожими на две колючие холодные льдинки, — тогда я ухожу.
— Если хочешь — уходи, — неожиданно легко согласился Горлов, — я тебя больше держать не стану.
— И что всё это значит? — на лице Полины отразилось недоумение. На время позабыв о надоедливо гремящих аттракционах, она скосила глаза и, зацепившись взглядом за густую седую бровь отца, нависающую над глазом жёсткой серебряной щёточкой, удивлённо моргнула. — Что ты этим хочешь мне сказать?
— Я хочу тебе сказать, что я женюсь.
— Что-что?! — остановившись на месте, как вкопанная, Полина прищурилась и, не думая о том, как это будет смотреться со стороны, уцепилась за лацканы отцовского плаща. — Ты?! Женишься?! Ты?! — в три захода потрясённо выдохнула она.
— Давай обойдёмся без сцен, на нас люди смотрят, — аккуратно отцепив пальцы Полины от плаща, Горлов поправил галстук и, поведя шеей, будто проверяя, не жмёт ли воротник, сверху вниз посмотрел на дочь.
— Ты пошутил? — ошарашенная, Полина без сопротивления опустила руки вдоль тела и растерянно посмотрела на отца. — Ты ведь не можешь жениться.
— Почему ты так решила? — седая бровь генерала медленно поползла вверх.
— Хотя бы потому, что ты до сих пор хранишь память о своей покойной жене, — постепенно приходя в себя, Полина обретала свой прежний апломб.
— А кто тебе сказал, что, женившись, я перестану её хранить? — правая бровь Горлова достигла своего верхнего предела и, изломавшись, приняла очертание крыла птицы. — Скажи мне на милость, что мне мешает помнить об одной и одновременно жениться на другой?