— Я и представлять не хочу! — лицо Анфисы помрачнело. — Говорят, тех трёх армяшек, что всё это затеяли, приговорили к высшей мере наказания.
— Да их не только к стенке поставить, их на огне спалить — и то мало будет, — со злостью сказал Шелестов. — Это всё правильно, что их осудили, только людей-то назад не вернёшь, вот в чём дело. А пожар в гостинице… как бишь её?
— «Россия»? — подсказала Анфиса.
— Да, в «России». Объявили, что кто-то там позабыл включенный паяльник, а я так считаю, что это самая настоящая диверсия была. Горели все тринадцать этажей, а пожарные лестницы доставали только до седьмого. Это как? Люди заживо в огне помирали. А ты говоришь, город… — задумчиво протянул он. — Нет, я бы в город не поехал ни за какие коврижки. По мне лучше наших Озерков в целом свете нет.
— Старый ты стал, Гришенька, вот и брюзжишь целыми днями, — неожиданно выдала Анфиса. — Если бы в городе было уж так плохо, зачем бы туда молодёжь рвалась?
— Работать не хотят, вот и рвутся, — не замедлил с ответом Григорий. — В деревне нужно хребет гнуть, а кому ж охота в навозе ковыряться? Сейчас все перетрудиться боятся, вот и бегут, как крысы, в город, бумажки перебирать. Бегут… — недовольно сморщившись, Григорий взялся за поясницу и, прогнувшись назад, смачно крякнул. — Вон, Машка Голубикина, до чего добегалась! Ещё бы чуть-чуть, и бегать некому стало. Уж поваляла её жизнь, изломала до последней косточки, а всё потому, что нечего было от родного дома в бега пускаться. Жила бы в своих Озерках — нет, подалась неизвестно куда, и — на тебе, чуть на тот свет не отправилась. Хорошо, «скорая» вовремя приехала. А то бы Настасье с Николаем хоть в петлю лезь, ведь одна она у них, больше нет никого.
— А вообще-то, уж если на то разговор пошёл, так что в городе, что в деревне, а год от года жизнь только хуже становится, — Анфиса отмахнулась от назойливых комаров сломанной веткой сирени.
— Это чем же тебе плохо живётся? — прищурился Григорий. — Сыта, обута-одета, крыша над головой есть, своя корова, птица…
— А что хорошего в том, что по всей стране цены подняли? Пенсия прежняя, а цены новые. Это как, по-твоему, хорошо?
— Э-э, мать, подожди, давай разберёмся, — Григорий оторвал руку от больной поясницы и многозначительно выставил её перед собой. — От того, что в городе такси подорожало, лично тебе не горячо, ни холодно. Ты на нём хоть раз за всю свою жизнь ездила? — Анфиса отрицательно качнула головой. — И не поедешь, потому что тебе это ни к чему, у тебя рейсовый автобус есть. Так чего ты печёшься о городских толстосумах? У кого деньги есть, им всё равно, десять копеек будут брать за километр или двадцать, они как ездили на такси, так и будут ездить.
— Ну, ладно, насчет такси — я согласна, — уступила Анфиса, — а всё остальное?
— А что у тебя остального? Ателье? Оно тебе даром не нужно. Вон, сходи к Ванькиной жене, Верке, она тебе такую юбку сварганит, будешь первой красавицей на деревне, — уверенно отрезал он. — Самолёты, пароходы — это же всё не для нас с тобой. Нам-то чего горюниться? Нам что, каждый день ковры покупать? Куда их стелить-то, в сараюшку? Или что, озерковским мужикам под самогонку хрусталь надобен? Им было бы что пить, а уж из чего — они найдут, не сомневайся.
— А я и не сомневаюсь, — отозвалась Анфиса. — Таким, как Филька, вообще ничего не надо, была бы водка, а к ней кусок селёдки, вот и всё счастье в жизни.
— Ладно, Фильке ничего не надо, — Григорий согласно кивнул. — А тебе чего не хватает? Чем тебя государство обидело?
— Гриш, ну не всё же в колбасу упирается, — не отступала Анфиса. — Вот, например, книжки. Они почему подорожали? Лес в стране свой, макулатуру люди сдают, тогда зачем было задирать цены?
— Ну надо же, книжки ей понадобились! — всплеснул руками Григорий. — Грамотная ты моя! А что на баяны и аккордеоны цены упали, про это ты почему молчишь?
— Конечно, как же нам с тобой в хозяйстве без баяна? — мгновенно уколола мужа Анфиса.
— Ну, ладно, бог с ним, с баяном! — задним числом понимая, что выбрал не самый лучший пример, завёлся Шелестов. — А то, что машина новая вышла для села, «Нива» называется, и государство снизило на неё цену с десяти с половиной аж до девяти тыщ? На это ты что скажешь? — довольный тем, что наконец-то подобрал столь весомый аргумент, Григорий удовлетворённо улыбнулся, и его правая бровь победно взлетела.