Кирилл, запустив пальцы в волосы, с силой провёл ими по коже головы и сладко потянулся. Вот дуралей, спал бы сейчас в тёпленькой постельке под боком у жены и в ус не дул — нет, надо было тащиться за полкилометра на реку на съедение комарам! Да лучше бы он дрова тестю переколол, и то бы пользы было больше. Лениво подняв голову, Кирилл взглянул на неподвижно торчащий из воды поплавок и снова откинулся на траву. Ну, что ж, пора закругляться, от такой рыбалки толка всё равно не будет.
Подавшись вперёд, он уже хотел протянуть руку за удилищем, как совсем рядом с ним, на бровке косогора, чуть левее затона, послышались чьи-то голоса. Облокотившись на землю, Кирилл приподнялся и вытянул шею, пытаясь углядеть ранних прохожих, но трава была слишком высокой, да и длинные висячие ветки плакучих ив отгораживали от него панораму плотной зелёной стеной. Судя по шуршанию травы под ногами, людей было двое, причём по тихому смеху можно было понять, что одна из них — женщина. Парочка обошла затон слева, спустилась вниз и, расположившись почти у самой воды, пропала из глаз.
Поплавок по-прежнему стоял неподвижно, и, подождав ещё несколько минут, Кирилл решил сворачивать удочку. Возвращаться с пустым ведром было обидно, тем более что на середине реки играла крупная рыба, но, видимо, сегодня был не его день, и, с досадой вздохнув, Кирилл принялся скручивать леску. Подняв куртку с земли, Кряжин стряхнул с неё налипшую грязь и начал не спеша подниматься на пригорок.
Идти назад было тяжелее. Подсохшая трава, сплетаясь вокруг ног, то и дело цеплялась за сапоги, и, чтобы не споткнуться, Кириллу приходилось внимательно смотреть на тропинку. Солнце поднялось над полем уже довольно высоко, и, хотя его лучи ещё не были пронзительно горячими, воздух нагрелся вполне достаточно для того, чтобы Кирилл ощутил, насколько тяжёлым было всё его обмундирование. Из-за налипших на каблуки комьев глины каждый шаг в гору давался с трудом, да и брезентовая куртка, насквозь пропитавшаяся влагой, подъёма, увы, не облегчала.
Сделав несколько шагов, Кирилл снова услышал где-то совсем рядом приглушённые голоса и, подавшись чуть вправо, увидел, что в высокой траве, почти у кромки реки, сидят двое. Лиц этих двоих Кириллу видно не было, но даже со спины он безошибочно определил, что женщина, прижавшаяся щекой к плечу высокого чернявого мужчины, — Марья.
Внутри него неожиданно что-то ёкнуло, и, не вдумываясь в то, что делает, он пригнулся к траве и, стараясь не шуметь, снова спустился по косогору и оказался у ближних ив, шагах в пятнадцати от того места, где сидела Марья. Зачем он это сделал, Кирилл не знал, да и, честно говоря, едва ли задумывался об этом. Поставив ведро на землю и положив рядом удочку, он бесшумно прокрался к густым ветвям, касающимся воды, и, оказавшись за импровизированным занавесом, принялся наблюдать за ничего не подозревающей парочкой.
О том, что произойдёт, если его укрытие по случайности будет рассекречено, Кирилл не думал. Глядя сбоку на Марью, он испытывал странное чувство. Сосущая сладкая боль разливалась волной по всему его телу и, заставляя поднывать сердце, отдавалась где-то между лопатками. Загорелые пальцы Фёдора неспешно перебирали пшеничные локоны Марьи, а Кирилл чувствовал, что внутри него зарождается приступ неукротимой злости. Испытывая необоримое желание вцепиться в эту загорелую руку, он с замиранием следил за тем, как грубые пальцы прошлись по нежной шее Марьи, и, ощущая, как внизу живота тихо заныло, скрипнул зубами. Кирилл был не в силах подняться и уйти. Он сверлил взглядом эту деревенскую идиллию и чувствовал, как с каждой минутой к его горлу всё сильнее и сильнее подкатывает дурнота.
Слушая приглушённый бархатистый смех, Кирилл испытывал поистине танталовы муки и, не понимая, что с ним творится, что есть сил сжимал гладкие ветки ив. Будь его воля, он немедленно развернулся бы и ушёл, но его ноги, обутые в тяжёлые резиновые сапоги, словно приросли к месту. Стиснув зубы, Кряжин смотрел на то, как Фёдор, наклонившись над его бывшей женой, слегка подтолкнул её в траву и принялся нежно целовать.
Смеясь, Марья без сопротивления принимала поцелуи Фёдора, а в ушах Кирилла стоял такой колокольный звон, что, казалось, ещё немного, и его черепная коробка треснет на части, как сухой грецкий орех. Облизывая языком пересохшие губы, он был готов выть от досады, забыв и о брошенных в траве ведёрке и удочке, и о неколотых дровах у сараюшки тестя. Он сжимал кулаки, с ненавистью глядя на чернявого парня, и хрящеватые желваки на его скулах ходили ходуном.