Кое-как выбравшись из сарая, Анфиса добежала до освещённой части дорожки и, уронив вёдра на землю, спешно принялась выбирать из них самые лучшие. Эмалированные десятилитровые вёдра с круглой деревянной ручкой посередине выгнутой дужки отлично подходили, но их было только три, поэтому Анфисе пришлось бежать в сарай снова.
Когда Григорий и Кирилл выбежали на крыльцо, около лавочки уже стояло четыре добротных ведра и лежала почти что новая железная лопата. Кутаясь от холода в халат, Анфиса стояла у лавки и со страхом вглядывалась в дальние всполохи, разрывающие тёмное небо своими длинными рыжими когтями. В темноте дыма видно не было, и от этого грандиозное багровое зарево казалось ещё страшнее.
Любаша в одной ночной рубашке стояла на верхней ступени крыльца и, грея босые ступни, часто переминалась с ноги на ногу. Обхватив себя руками, она тоскливо смотрела на приготовления мужчин, но отговаривать их не решалась.
— Ну, мать, не поминай лихом! — Григорий подошел к жене, коротко ткнулся носом в её щёку и, подхватив два ведра, быстрым, слегка прихрамывающим шагом заспешил к калитке. Ему вдогонку бросился Кирилл.
Скрипнув в темноте, калитка отворилась, и в руках Григория тут же зажёгся маленький электрический фонарик. Прыгая по выбоинам, крохотный огонёк начал удаляться и скоро пропал совсем.
— Любаш, пошли в дом, на улице холодно, ты босая, как бы не простудилась, — Анфиса закашлялась и стала медленно подниматься по ступеням. — Вот что значит последний дом. Живи мы где-нибудь в серёдке, уже сто раз бы кто-нибудь мимо пробежал да в окно стукнул, а тут мы на отшибе… — закрыв за собой входную дверь на засов, Анфиса погасила в сенях свет и вошла в кухню.
— Беда-то какая, — всё ещё находясь под впечатлением от зрелища гигантских языков огня, проговорила поражённая Любаша. — Интересно, отчего дом загорелся? Может, свечку забыли?
— Может, и так, — замявшись на секунду, быстро зашептала Анфиса. — Ты бы, Любка, спать ложилась, а то Анютка вскочит ни свет ни заря, и будешь завтра как сонная муха. Я сама наших подожду, а ты ступай.
— Нет уж, давай ждать вместе.
— И что толку куковать на пару? Иди, я тебе говорю, ложись, — неожиданно в тоне матери проступило раздражение.
— Не шуми, Аньку разбудишь, — решив, что мать ворчит от волнения, Люба подошла к ней со спины и обняла за плечи. — Мамочка, не сердись, я ведь всё равно не смогу уснуть, пока отец с Кирюшей не вернутся, так что я уж лучше тут, с тобой, посижу, чем буду крутиться под одеялом с боку на бок. Хорошо?
Анфиса ничего не ответила, а только тяжело вздохнула.
— Ну что ты так переживаешь? — стараясь хоть как-то успокоить мать, сочувственно проговорила Люба. — Вернутся, никуда не денутся, они же не на войну ушли.
— Да лучше б на войну, — неожиданно произнесла Анфиса. — Ведь чуяло же моё сердце, чуяло…
— Мам, не говори так, — на лицо Любаши набежала тень.
— Хорошо, больше не стану, — взяв себя в руки, Анфиса подняла голову и нашла в себе силы улыбнуться дочери.
Пожар смогли погасить только к утру. Бушевавший огонь был настолько силён, что ни сбить его, ни даже подойти к горящему дому было попросту невозможно. Черпая воду вёдрами из неглубокого зацветшего прудика метрах в тридцати оттуда, люди больше трёх часов заливали соседние дома, боясь, что пламя перекинется дальше. Озерковцы окатывали водой бревенчатые стены и ждали пожарных машин, но те почему-то ехали слишком долго и смогли прибыть на место, только когда от Матвеевского сруба остался один полыхающий остов.
К пяти утра всё было кончено. Бывший дом Матвеевых растащили баграми на обугленные брёвна, и он превратился в жалкое пепелище, всё ещё курящееся едким, вонючим дымом. Ни сарая, ни бани, ни хлева спасти не удалось, только в самом конце участка, будто насмехаясь над былым достатком владельцев, огороженная высоким крепким забором, стояла крохотная будочка покосившегося туалета.
— Что, Кирюха, досталось нам с тобой сегодня? — подхватив вёдра, Григорий последний раз взглянул на разбросанные по земле дымящиеся головешки и громко вздохнул. — Вот так, живёшь, живёшь, а потом — раз, и ни кола ни двора. Хорошо ещё, все спаслись. А ты — ничего, не растерялся, ловко Федьку за шкирку из огня вытянул! Если бы не ты, задохнулся бы Матвеев, как пить дать, угорел в дыму. Ну, ладно, пойдём отсюда, а то меня от гари уже с души воротит. Молочка бы глотнуть, что ли…