Плавать в Маркизовой луже, в Финском заливе?
Увольте от таких милостей.
- Ваше величество! Имею честь явиться, капитан II ранга Казарский.
Николай сошел с возвышения, как со шканцев на корму. Прошел к нему, в середину Залы.
Чуть поднял подбородок. И тут разыгралось последнее действие, которое не раз ввергало в оторопь и не таких, как дед Кузьма. Прежде, чем император произнесет первое слово, должны - так по установленному тут порядку - державно дохнуть громом пушки на Петропавловке. Обыватели столицы оповещались, что победе маленького брига над двумя «султанами», над двумя адмиральскими кораблями император придает то же значение, что и выигрышу в крупной баталии.
Синхронность совпадения движений: поднятый подбородок, взгляд вбок и гром первого залпа, - могли показаться мистикой. Казарский проследил взглядом направление взгляда Николая. Гоф-маршал отступил к окну и там повелительно махнул рукой. После чего и грянули пушки. Во времена Александра, во времена Павла старик, верно, был не гофмаршалом, а маршалом, и тогда пушки по мановению его руки палили не холостыми снарядами.
О победах, которым суждено остаться в истории, столицу извещала Петропавловка двадцатью одним выстрелом. Впрочем, с той же Петропавловки уханьем пушек столицу извещали и о наводнениях. И обыватель каждый раз переживает краткий миг изумления, соображая, радоваться ли ему или печалиться.
Николай взглянул на черноморца взглядом быстрым и метким. Проговорил с некоторым вопросом в голосе:
- Помнится, бриг «Меркурий» строился на севастопольской верфи?
- Так точно, ваше величество. Ваша память вызывает зависть.
Но он видел, зависть вызывал он сам. Зал Приемов был буквально пьян завистью. Ах, как на него смотрели! Как ели его глазами! Как длинно вытягивали к нему и государю шеи из шитых золотом сановных воротников! Как внимали каждому слову, произносимому под грохот орудий! Как мучались от того, что не все могли расслышать!
И только один Пушкин, поэт, проникновенный ум, заметит не монаршие милости, а человека, запишет в дневнике: «Сегодня двору был представлен блистательный Казарский».
И ниже, загадочное, летящим пером:
«Держава в державе».
Никто не торопил флигель-адыотанта с отъездом. А Дмитрий Лазутин, брат Татьяны Герасимовны, оказался хорошим и простым товарищем. Через него Казарский получал приглашение за приглашением то на офицерскую холостяцкую пирушку, то на литературные обеды, которые были в большой моде. Юг воевал, а залы дворянского собрания и залы лучших домов столицы были великолепно начищены и блестели. На балах особенно любили котильоны. Барышни мило тянули к нему ручки с веерами. На веерах полагалось писать мадригалы.
Пожалуй, он долго мог бы оставаться l ’homme du jour. [45]
С непривычки все это стесняло и сильно утомляло.
Казарский ждал царской аудиенции, о которой просил Николая.
Он был принят через три дня после торжественного представления двору.
Флот воевал.
Нет никакой возможности предсказать дальнейшее течение войны. Битый Осман-паша - флотоводец решительный и внезапный.
Битый - не убитый.
Никто не скажет, что будет завтра.
На Кавказе, у Паскевича, заключен Туркманчайский мир, который очень расстроил Англию. Дибич, встречаемый с восторгом православным населением Балкан, завершает свой переход, которому, без сомнения, предстоит быть историческим. Идет к Адрианополю. Войска в нескольких переходах от Константинополя. Говорят, в посольствах Англии, Франции, Австрии горячая работа. То, чего не может сделать султан, собираются сделать дипломаты: остановить русских.
Только ли остановить?
Или - вступить в войну?
«Меркурий» в доке.
Корабль взыскует глаза командира.
Флигель- адъютант был принят в обстановке уже обыденной. Его встретил дежурный флигель-адъютант. Взошел впереди него по широкой дворцовой лестнице. Оставил на некоторое время в комнате ожидания, среди ожидающих приема. Вернулся. Пошел по Белой галерее, но не в Портретную залу, как в прошлый раз, а вправо, в одно из помещений. В Залу Аудиенций.