- Где вы её купили? Какая изящная, и как она вам идёт. Вы просто очаровательны.
А встречные мужчины оглядывались и, безнадёжно вздыхая, шептали: Хороша-а-а-а!
- И недоступна, - игриво дополняла Анюта.
И он пришёл
И О Н П Р И Ш Ё Л
В дверь позвонили.
- Наденька, открывай! Ты похудела! – шутит Андрей. И Наденька со всех ног мчится открывать.
Она всю свою сознательную жизнь мечтала похудеть, потому что добрые подруги называли её толстушкой.
На самом же деле она не была толстой, просто понемногу поправлялась с каждым годом. Платья перевешивались в шкафу из одного отсека в другой и тщетно ждали, когда же хозяйка о них вспомнят. Так платья висели и висели и к их невостребованной компании прибавлялись новые. А Наденька всё ждала, что похудеет. Ждала, но ничего для этого не делала. Ровным счётом ничего. По утрам съедала жирный бутерброд, обещая, что сегодня в последний раз, а вот завтра…! Но наступало, завтра и всё повторялось сначала. Так проходили дни, недели, годы. Периодически она «садилась» на какую-нибудь необыкновенную диету и не надолго сбрасывала вес. Тогда платья становились впору, но к тому времени они уже вышли из моды.
Прошло много лет. Надя уже успела обзавестись семьёй.
Как-то на очередном дне рождения подруги рассматривали старый фото альбом.
- Ой, Надька! Какая всё-таки ты была миниатюрная! - воскликнули они в один голос.
- А тогда говорили, что я толстая, - расстроилась Надя.
В это время в дверь позвонили.
- Кто там?
- Наденька, открывай, ты похудела!
- Ой! Какими судьбами? – радостно закричала она, отворяя дверь, давно пропавшему старому другу.
- Вот теперь ты по-настоящему похудела! – сказал возмужавший друг, с трудом заключив её в объятия.
Украденные годы
У К Р А Д Е Н Н Ы Е Г О Д Ы
Д О К У М Е Н Т А Л Ь Н А Я П О В Е С Т Ь
Фаина Шалита-Двойрина
П Р Е Д И С Л О В И Е
Я сижу перед пачкой писем, чужих, не мне адресованных, и ломаю голову, что с ними делать. Это письма отца моего бывшего сотрудника и товарища. Написаны они в концентрационном лагере, адресованы жене.
Я проработала 15 лет в лаборатории с его сыном Александром Васильевичем Соломиным. Он был руководителем одной из групп, я же была в другой группе. Часами он простаивал у моего рабочего стола и рассказывал какие-нибудь интересные истории, обкуривая меня своими очень вкусно пахнущими сигаретами. Я никогда не прогоняла его, потому что ужасно любила этот запах. Сама я не курила. Как-то попробовала - не понравилось. Мне было совершенно непонятно то удовольствие, которое испытывали курильщики.
Саша, как все называли его в лаборатории, много читал. Его эрудиция, необыкновенная память восхищали наших инженеров. Мне было интересно с ним общаться. Он охотно давал мне книги и мирился с тем, что читала я очень медленно. Благодаря ему я познакомилась с Анатолем Франсом, Рабле, Шамфором, Опытами Монтеня и многими другими авторами, о существовании которых раньше только слышала. Иногда он доставал для меня дефицитные книги через какие-то свои связи, неведомые мне.
Много позже он рассказывал мне, что трофейные фильмы с Диной Дурбин, ковбоями, джаз по радиоприёмнику, грампластинки на рёбрах, «Одноэтажная Америка» Ильфа и Петрова вкупе с западными авторами привели его к махровому космополитизму, о чём знали только двое его друзей. Некоторые познания в радиотехнике позволяли Саше даже в самые трудные времена слушать запрещённые властью передачи. У него часто проскальзывали неосторожные высказывания о политике и режиме, но никогда ничего не рассказывал он о своём отце.
-
Погиб на войне, - как-то кратко сказал он. И больше ни слова.
На работе мы разговаривали часами, но вне работы не встречались
никогда. У каждого из нас была своя личная жизнь, о которой мы почти не говорили. Правда, однажды он пригласил свою группу, а заодно и меня на пироги, которые мастерски пекла его мать. Это были пироги с сагой, капустой и мясом, пироги необыкновенного вкуса. Ни до, ни после в моей жизни я таких пирогов не ела. Потом он перешёл работать в другой институт, и мы больше не виделись. Правда, когда я собралась эмигрировать, он откуда-то узнал и позвонил: