Вот уже появились первые проталины. Река Уса тронулась. Солнце заходит за горизонт на 30 минут, а потом опять начинает подниматься. Прилетели утки, гуси. Он смотрел на уток и думал: может они недавно пролетали и над Ленинградом, прямо над его улицей. Он так завидовал им. Очень хотелось хоть одним глазом посмотреть на трамвай, остановку, лестницу, на всё, чего раньше не замечал и принимал как должное.
2
В тёплую погоду тундра становилась более весёлого зеленовато-серого цвета, но людей начинали мучить комары. Трудно людям жилось в тех краях. Зимой в масках от мороза, весной в синих очках от солнца, летом сетки от комаров, так называемые накомарники, которые заключённые сами шили из выданного тюля. Иногда комары донимали даже в комнате, не давали спать. Ещё хуже клопs. Зато солнце скрывалось за горизонт только на час, и почти круглые сутки можно было читать.
Однажды в яркий солнечный день Василий сидел раздетый на своей
кровати и, с трудом отбиваясь от клопов и комаров, читал полученное от жены письмо. Она сообщала, что Ушакова выпустили на свободу. Василий удивился и решил, что его тем более выпустят. Скоро он увидит Нину!
Неисправимый! Неисправимый идеалист!
Он вытащил из пакета фотографии жены и продолжил чтение письма. Вдруг его сердце сильно забилось. Он прочитал фразу ещё раз, потом ещё раз и ещё, и ещё. Она писала:
«… Не знаю, что тебе и сказать. Часто вспоминаю, как ты обманул меня. Мне очень тоскливо и одиноко. Я отвыкла от тебя. И если и буду жить с тобой, то только из-за Сашки. А если бы встретила человека, вышла бы замуж. Пока никого нет, а когда будет, непременно сообщу. И вообще увидимся ли мы, не знаю. Понимаю, что лежачего не бьют, но…»
Но выходило, что бьют. Его-то как раз били. Возможно потому, что в ином положении он не давал себя бить. Когда бьют лежачего, ему больно, но хуже боли – обида. Что же делать?
У него опустились руки. Вторично после ареста Василий потерял мужество. И он заплакал, заплакал так, как плакал только в детстве, когда его незаслуженно обижали. Он забыл и про клопов, и про комаров, а только непрерывно курил. Ему показалось, что жена уже готова бросить его. Он прочитал все письма, начиная с первого, и в некоторых уловил эту же мысль. А он-то, наивный, ничего не замечал раньше. А ведь этот намёк проскальзывал давно. Он-то считал, что жена убита горем, разлукой и жаждет встречи. Василий почувствовал себя слепым, которого ведут до обрыва, толкают туда, и только потом по разбитому позвоночнику он понимает, что шёл по краю обрыва.
Неужели она ему уже изменила? Неужели она кого-то любит? Нет! Этого не могло быть! Василий был слишком уверен, что его Нина нравственно чиста, и не станет его обманывать. Нет. Причина не в этом. Его оговорили.
Женщины всегда были неравнодушны к Василию, но он этим не пользовался. После того единственного случая, когда Нина уличила его в обмане, он был ей верен. Однако женщины пытались его соблазнить.
Особенно Василия донимала работница с его фабрики, легкомысленная и очень красивая. Однажды на фабричном вечере Василий пригласил её на три танца и каждый раз галантно целовал её ручку. Она вообразила нечто более глубокое, влюбилась в него, преследовала, даже страдала, но поняв, что ничего не добьётся, начала мстить. Девушка распространила сплетни, якобы между ними были интимные отношения, а после ареста сделала всё, чтобы эти сплетни дошли до жены. А сплетни ходили самые нелепые. Ещё в предварительной тюрьме, Нина намекнула ему об этих слухах. Сначала Василий расстроился, потом решил, что она не поверит, и вскоре забыл обо всём. Но она-то помнила всё. Он не понимал, какую незабываемую боль измена наносит женщине.
И вдруг Василий всё понял. Он написал ответное письмо. Он не ставил перед собой цель тронуть сердце жены, разжалобить её, отнюдь нет. Он хоть и «лежачий», но гордый и может принимать жалость, если она ещё его любит, а если нет, то ему вообще ничего от неё не надо.
«Ты, ради Бога, не вспоминай мне своих обид, они для меня теперь больнее, чем когда-то были для тебя, - писал он. – Христа сначала любили, потом распяли, потом снова молились на него. Так, видно, по обычаю мира, и я поступал с тобой. Раскаиваться поздно, поэтому я только молюсь за тебя».
И тут он ей признался, что временами и сам безумно ревновал. Когда-то он увёл её от Глеба. После этого как-то в гостях Глеб неистово целовал Нину. И с тех пор Василий начал за ней следить. Он много раз тайком поджидал её на Невском проспекте и провожал до самого дома. Как он мог думать о других женщинах, когда возникала реальная возможность потерять её? Поэтому на своё шалопайство он однажды положил крест и больше к этому не возвращался. Только Нина и была ему нужна. Он так ценил в ней женственность, простоту. Но он не любил говорить о своих чувствах, боялся нарушить что-то сокровенное, личное, и вообще считал, что его чувства в словах не нуждаются. Он не понимал, как женщине необходима нежность. Ещё он опасался, что она возгордится.