Портниха как-то вяло меня слушала, её интересовали только её проблемы.
Я решила, что для неё всё кончено. Она всё ещё любила мужа и жила как-то по инерции. А ведь она была ещё молодая женщина, ей только исполнилось 42.
В таком состоянии она находилась долгое время. Однажды я позвонила ей.
- Приезжай, - сказала она и тут же повесила трубку.
« Какие ещё беды постигли её?» – подумала я.
- Проходи, - как-то быстро сказала она и провела меня в кухню. – Моего бывшего арестовали. Имущество конфисковали, новую жену сослали куда-то. Эту квартиру он ещё раньше переписал на меня. Ко мне пока не приходили. Так что сижу и жду, со дня на день могут прийти. А как же дети? Не знаю. Жизнь испорчена. Хорошо, что Катя вышла замуж полгода назад и живёт с мужем на Урале. А сын у моих родителей в деревне на каникулы уехал. Советуют ему пока не возвращаться. Но сколько же он может там оставаться? В сентябре начало учебного года. Впрочем, до учёбы ли! Мне тоже советуют как можно скорее уехать. Говорят, надо переждать время. Так что на-днях уезжаю в деревню, а там видно будет. Всё придётся бросить. А то, говорят, на поселение могут отправить. По телефону не хотела тебе ничего говорить, а сейчас думаю, может зря ты приехала, так что уезжай поскорее.
Мне стало жутко. Времена были тяжёлые. Шёл 39 год. Я наскоро простилась и уехала. Больше я её не видела и ничего о ней не слышала. Успела ли она уехать или арестовали её, ничего не знаю. Когда времена изменились, пыталась её разыскать – не удалось. Вот такая судьба была у этой незаурядной портнихи, у которой я научилась одеваться и даже шить.
В это время дочка подала голос. Престарелая женщина поднялась со скамейки, опираясь на палку, и довольно быстро пошла прочь. Собачка побежала за ней вприпрыжку.
Таможня
Т А М О Ж Н Я
Таможня в России - это едва ли ни самое страшная инстанция, которую надо было пройти всем эмигрантам. Поэтому мы все тщательно изучили, что можно провезти, а чего нельзя. Однако оказалось, что предусмотрели да не всё. Немного волнуясь, хотя совесть наша была чиста, мы подошли к таможеннику. Он быстро перетряхнул наши вещи, и мы уже вздохнули полной грудью, как вдруг он изрёк, а вот ртуть вывозить нельзя.
«Какую ртуть»? - недоумевали мы, посмотрев удивлённо друг на друга. – Никакой ртути мы не везём.
- А это что такое? Не ртуть! - ткнул он чуть ли не в нос наружный термометр.
- Но ведь это обычный градусник. Какая там ртуть. Она заключена в сосуд.
- Ознакомьтесь с правилами, - буркнул он.
Мы взглянули на билет, и там мелким шрифтом было написано: «ртуть не вывозить». Но кому могло прийти в голову, что это касалось обыкновенного термометра. Мы так растерялись, что ничего не соображали. «Главное не опоздать на самолёт», – не выходило у нас из головы.
- Мы согласны оставить градусник!
- Поздно, - сказал таможенник.
- Так что же нам делать? Ведь мы опоздаем на самолёт!
- Не могу помочь, - холодно ответил он.
- Может заплатить штраф, - с надеждой спросили мы.
- Может и штраф,- выразительно взглянув на нас, сказал он.
- Сколько?
- 10 рублей.
- А кому платить?
- Можете мне, я передам.
Мы дали ему деньги и быстренько побежали к самолёту. И только там опомнились.
«Какая же ртуть! Это обыкновенный спирт»!
Это было давно
Э Т О Б Ы Л О Д А В Н О
В пятидесятые годы мы жили в Москве в небольшой коммунальной квартире. Одной из наших соседок была пожилая женщина Екатерина Матвеевна, работавшая на фабрике уборщицей. Зарплату она получала мизерную, да и ту пропивала. Помогал ей пропивать племянник, тоже неисправимый алкоголик. Поэтому жила она впроголодь. Сердобольные соседи сочувствовали ей и частенько подкармливали: то супом угостят, то котлетами, а то и пирогом поделятся. Она всегда многословно благодарила.
Попасть в квартиру можно было только через кухню. Войдя с улицы, соседи ставили галоши к стенке, смежной с комнатой Екатерины Матвеевны. Так было заведено издавна. Но вот наступил 53 год. Год тяжёлый для евреев. Радио многократно напоминало об убийцах в белых халатах. Из комнаты Екатерины Матвеевны всё чаще доносился хриплый бас племянника. Он что-то бурно доказывал своей непонятливой тетке. И однажды Екатерина Матвеевна нерешительно подошла к соседке, доброй еврейке, которая особенно её жалела.