Больших городов он теперь боялся, как лиса капкана. Но это вопрос будущего, и Василий понимал, что его обсудить окончательно можно только при встрече. Нина писала, что приобрела профессию бухгалтера, что Саша доставлял ей большую радость своими успехами.
Как устала Нина! Только он способен облегчить её жизнь, а для этого необходимо жить в семье. Он был уверен, что сможет зарабатывать в достаточной мере, чтобы не думать о завтрашнем дне, и надеялся, что их интересы с женой совпадут. Уже в который раз Василий рассматривал фотографии. Нина казалась ему похожей на Блоковскую «Незнакомку». Саша совсем вырос, возмужал и стал очень серьёзен.
«О нём не беспокойся, - писал он жене. - То, что он немного заикается, не важно. Не лечи его. К зрелости само пройдёт. Только пусть не делает из своей болезни иконы и особенно, чтобы этого не делали окружающие. Напрасно жалуешься на его аппетит, вид у него вполне здоровый».
Его непрестанно точила мысль, как произойдёт встреча и дальнейшая жизнь с женой и сыном. Жизнь последних лет похожа на страшный сон. Долгая незаслуженная разлука с семьёй очень тяжела и обидна. Ему остро захотелось пожить спокойно в семье, поесть свежих щей, сваренных Ниной, посидеть в комнате, а не в бараке, повозиться с сыном, который скоро как и многие подростки начнёт считать себя умнее всех в мире. Он полностью был поглощён этими думами, и даже внешние события его не волновали. Фильмы, вроде Чапаева, производили на Василия более сильное впечатление, чем ежедневные радиосводки о боях немцев с союзниками. В то время его интересы стали ограничены. Плохо это или хорошо он знать не хотел, а только знал, что хочет совершенно мирного отдыха.
5
Из писем жены Василий узнал, что Ушакова возможно восстановят в партии. «Тем лучше для меня», - с надеждой думал он.
Ещё в Куспели, когда было скучно, Василий за час написал три заявления на пересмотр дела. Они были краткими и злыми. А через полгода на два из них получил ответы: оснований к пересмотру нет. Но его это не остановило. В лагере были рекордсмены, которые написали 140 заявлений, а результат был равен нулю. Но и здесь он не терял оптимизма и вспоминал случаи, когда люди получая 5-6 раз категорических отказов, на седьмой освобождались. Особенно он надеялся на то, что жена пойдёт к прокурору лично, и тогда рассматривать заявления станет не один из множества секретарей, а непосредственно прокурор, который всё и решает.
Тем временем в Ленинграде Нина добивалась аудиенции у прокурора, и ей удалось передать ему буквально в руки восьмое заявление мужа. Когда она сообщила Василию, что в его деле не оказалось ни одного из семи раннее посланных, он решил, что эта и есть причина, по которой его не освобождали. Теперь появилась реальная надежда. Из восьми посланных заявлений дошло до прокурора только последнее! «Ясно, что прокурор должен что-то сделать, но что именно трудно предугадать. Во всяком случае, может быть только улучшение». Он не претендовал на восстановление всех прав, была бы возможность работать и жить.
Нине он писал:
«Прокурору в этом случае придётся трудновато. С одной стороны он должен был освободить меня ещё год назад, когда освободили Ушакова. С другой, раз я уже отсидел лишний срок, то, освободив, нужно и реабилитировать».
Тоска первых лет лагерной жизни прошла. Морально ему было намного легче, и теперь оставалось всё привести в ясность. В худшем случае он настроился быть до «звонка», как говорят здесь. Да ведь и не долго ждать, - успокаивал он себя.
Но когда за окном дул осенний холодный ветер, печально шумели золотистые осины, Василию становилось грустно .
«Если бы я был большим грешником, - писал он жене, - то, наверное, сделался бы монахом, а так как я грешник не выдающийся, то у меня рождается стремление производить в святые избранных, которых я считаю совершенством, в данном случае тебя. Если бес совратит с пути прокурора, и меня освободят раньше срока, чему я не верю ни на минуту, то, пожалуй, придётся признать, что чудеса на свете бывают».