Забегаю далеко вперед, потому что не могу умолчать о том, как даже после войны этот приемник служил источником истинного наслаждения всей нашей семье, особенно мне. Вспоминаю, как я, ученица 5-го класса, просиживала около него тайком за полночь, слушая ночные концерты.
Моим ранним увлечением классической музыкой в первую очередь я обязана дяде Сене. Он был хорошо знаком с известной пианисткой Марией Гринбер. Я собирала программы, которые дядя Сеня приносил из Филармонии, и чувствовала себя сопричастной к концертам. До сих пор помню мелодии, которые Сеня напевал, в том числе отрывки из 5-й и 6-й симфоний Чайковского. До сих пор звучит в ушах его приятный баритон, напевающий арию Мефистофеля - «люди гибнут за металл...». При этом он пел настолько выразительно, что чувствовался в этих словах их подлинный смысл.
Благодаря дяде Сене я узнала много арий и фрагментов из опер до того, как стала посещать филармонию и оперные театры. Посещать я их я начала с двенадцати лет, плохо одетая, маленькая, в валенках, подбитых толстой войлочной подошвой. Я преодолевала неловкость за свое отнюдь не нарядное старенькое платьице, и моя мама, и дядя Сеня внушали мне, что бедности стыдиться не надо, в бедности есть какое-то благородство. Тем не менее, находясь на хорах в Филармонии или на галерке в оперном театре, в антракте я никуда не выходила и с восхищением разглядывала нарядных людей. В этих священных стенах я чувствовала себя счастливой, особенно когда исполнялось то, что я впервые слышала в дядином исполнении. И уж совсем не было предела моему счастью, когда однажды после того, как я закончила 6-й класс, дядя Сеня подарил мне и своей падчерице Тане (он тогда уже был женат) билеты на оперу "Евгений Онегин" в Кировский театр, который многие по старой привычке продолжали называть Мариинским. Я впервые сидела в третьем ряду партера и буквально обалдевала от оперных декораций, голубого бархата на креслах и роскошного занавеса. До тех пор я все это видела только с галерки.
5
Возвращаюсь к довоенному периоду. Хочу добавить, что кроме правительственных наград, Самарий Матвеевич часто получал и благодарности за творческую инициативу. Перед самой войной он по специальному заданию разработал прибор, необходимый для авиации. И в феврале 1941 года получил благодарность за самоотверженное выполнение этого оборонного задания. Но радость была омрачена трагическим событием. Сеня тщательно готовился к испытаниям этого прибора. В назначенный день он должен был лететь на испыта-ния, но накануне, в конце рабочего дня его вызвал директор и сказал, что ему придется остаться - получено срочное задание. Пришлось лететь другому сотруднику, не помню его фамилии , только помню, что звали его Зиновий. Он почему-то перед вылетом отдал Самарию Матвеевичу часы и просил в случае чего передать их его матери, словно предчувствовал беду. Самолет разбился. Сеня был потрясен. Невыносимо тяжела была встреча с матерью Зиновия.
Вот так распорядилась судьба.
6
К этому времени отношение к сталинскому режиму у Сени уже вполне определилось. В нашей семье Сталина со страхом, смешанным с неприязнью, называли "а балабост", что на еврейском языке означало "хозяин". Но политикой Сеня не увлекался. Бывало пошуршит газетой, пожмет плечами и, сказав: "читать противно - сплошное враньё, и недовольно отложит ее в сторону. Зато политикой в нашей семье увлекался дедушка. Мама рассказывала, что незадолго до войны был у него друг киоскер. Каждый день дедушка уходил за газетой и просиживал в газетном киоске по нескольку часов, бурно обсуждая текущие события. Продавец газет выглядел вальяжно, особенно зимой, когда надевал длинную шубу, подбитую мехом. Говорили, что он из дворян. Домашние за дедушку всегда боялись - он любил высказываться до конца и от души.
Однажды дедушка пошел по своему обыкновению к киоскеру. Киоск был забит досками. Когда дедушка вернулся домой, на нем лица не было.
После исчезновения его друга наша семья ждала незванных гостей. И долго ждать не пришлось. Я была слишком мала, чтобы понимать происходящее, тем не менее смутно помню, как пришли какие-то типы и вошли в комнату к бабушке. Мама велела мне сидеть тихо в моей комнате, а сама отправилась к бабушке. Подогреваемая детским любопытством, я вышла тихонечко из своего заключения и заглянула в большую комнату. И о ужас! Комната была завалена какими-то бумагами и книгами. И чужие дядьки что-то просматривали и с остервенением бросали на пол. Дедушка, бабушка и мама тихо сидели на диване, бледные, испуганные. Я закричала не своим голосом: Что вы делаете? Даже мне не разрешают здесь сорить! Ведь бабушкее придется убирать! А ей тяжело. Она старенькая! Мама вскочила, схватила меня на руки и быстро вынесла из комнаты, не взирая на мой отчаянный рев. Чужие люди долго еще рылись в дедушкиных вещах и ушли, не извинившись. Мама долго потом отпаивала бабушку лекарствами, а я была наказана за очередное непослушание. Как видно, ничего крамольного не нашли, да и не могли найти, потому что "крамолы" у нас в доме не водилось. Тем не менее семья волновалась. Боялись, что Сеню арестуют прямо на работе. Ведь перед самой войной арестовывали ни за что, а он был засекречен. Лишь поздно вечером, когда Сеня вернулся домой с работы целым и невредимым, все повеселели, успокоились и пришли к общему мнению, что причиной обыска послужила дружба с злополучным киоскером, который внезапно исчез и так никогда и не появился.