Всем было известно, что Сеня блестящий организатор, поэтому его и назначили заместителем начальника эшелона. Эшелон состоял из одиннадцати товарных вагонов, так называемых теплушек. Только первый вагон был пассажирский, там разместилось партийное руководство и крупное начальство.
Нашу семью из шести человек поместили в теплушку вместе с семьей начальника эшелона, состоящую из его матери, жены, двухлетней дочки и двенадцатилетнего сына. Все считали, что нам еще повезло - в других теплушках народу было горазд больше. Спали мы на полу, не раздеваясь, потому что ночи были холодные. Использовали все, что было в нашем багаже, а багаж был не велик: много вещей брать с собой не разрешалось. До Свердловска мы добирались двадцать один день, временами стояли по три дня на полустанках. Иногда эшелон отводили, и он стоял какое-то время на запасных путях. Так как начальник эшелона не пренебрегал выпивкой, Сеня весь день был в хлопотах. Он бегал к начальникам станций, звонил, выяснял ситуацию. К Сене то и дело приходили люди: одни настойчиво требовали ехать дальше, другие пытались выяснить, что же с нами будет. И ему приходилось терпеливо разъяснять обстановку, успокаивать. Никто не ожидал, что переезд так затянется. Продовольствие таяло. Его надо было пополнять на станциях по мере возможности. Маленькие дети громко плакали, устав от таких условий. А тут еще немецкие самолеты с черными фашистскими знаками на крыльях низко пролетали над нашим эшелоном. Часто сбрасывали бомбы. То и дело объявлялась воздушная тревога, во время которой надо было покидать свои вагоны и прятаться в лесу. Многие, в том числе и мой дедушка, не подчинялись этому требованию, и Сене приходилось чуть ли не силой тащить людей в лес. Дедушку же заставить было просто невозможно. На одной из стоянок бомба попала в эшелон с горючим. Совсем недалеко от нашего эшелона. Возник грандиозный пожар, и лишь каким-то чудом никто из наших не пострадал.
Наконец, мы прибыли в Свердловск. Нас поселили на окраине города во ВТУЗ городке. Так назывался студенческий район, где находились Горный и Индустриальный институты, напротив которых был военный завод, где и должны были работать эвакуированные специалисты. Недалеко от институтов стояли красивые профессорские корпуса с хорошо оборудованными квартирами и садами вокруг каждого корпуса. Там жила местная элита. Студенческие корпуса представляли собой жилой массив несколько скромнее, но тоже из такого же красного кирпича, как и профессорские, и с красивыми широкими зелеными аллеями. Здесь также были и квартиры для преподавателей институтов. Нас, эвакуированных, поместили в так называемый правокаркасный корпус, где до войны было рабочее общежитие, которое в свою очередь переместили в убогие деревянные бараки.
Наш корпу представлял собой двухэтажное здание с длинным коридором и двадцатью пятью комнатами. Место было унылое, ни единого деревца. Нашу семью поселили в двадцатиметровую комнату. В таких же комнатах ютились и другие эвакуированные семьи. В одной из них жила семья старшего конструктора. Его жена Надя устроилась работать инспектором в райком. Запомнился эпизод, как я однажды играла возле дома с их пятилетним сыном Вовиком. Рядом сидела тетя Надя. Вдруг Вовик спросил меня:
- А почему вы живете с дядей? Мы живем с папой.
- А мой папа ушел добровольцем на фронт,- гордо отрезала я.
- Наверное, они с мамой плохо жили? - зло спросила тетя Надя.
Я почему-то разревелась и побежала выяснять у мамы, почему папа ушел от нас на фронт.
- Неужели он нас не любит? - негодовала я. Тетя Надя сказала, что все приехали с мамами и папами, и только мы с дядей.
Мама попыталась меня успокоить, сказав, что он нас очень любит, Поэтому и пошел защищать от немцев. Но я не унималась и потащила маму к тете Наде. Едва узнав, зачем мы пришли, тетя Надя стала на меня кричать:
- Ты все выдумала! Ишь! Какая маленькая врунья! Не стыдно тебе! Тут я уже разревелась не на шутку.
Мама не стала разжигать конфликт и увела меня домой. По дороге она объясняла, что, конечно, верит мне, а не злой тете, но я продолжала реветь. Только поздним вечером, когда дядя Сеня пришел с работы и, узнав о случившемся, подтвердил мамины слова, я успокоилась, но слова тети Нади надолго запали в мою детскую душу. Потом я об этом забыла, и вспомнила только тогда, когда со мной произошел ещё более неприятный случай уже в юности. Я не прошла по конкурсу в институт им. проф. Бонч-Бруевича, кто-то подсказал мне подать документы в Технологический институт им. Ленсовета, где был недобор студентов на вечернее отделение. Там до войны работал мой отец. Конечно, я понимала, что состав сотрудников института за это время сменился, и моего отца возможно никто не знает. Тем не менее, я пришла на кафедру, где он работал, обратилась к декану: