- Нельзя ли мне поступить в ваш институт, хотя 6ы на вечернее отделение? Ведь как-никак мой отец работал у вас до войны, ушел добровольцем на фронт и пропал без вести. Сказав это, я протянула до кументы. Сравнительно молодой декан сидел, вальяжно развалившись в кожаном кресле. Он неохотно просмотрел мои документы и нагло изрек:
- Ваш отец пропал без вести? Где у меня уверенность, что он не предатель?!
Не понимал этот человек, что жив именно потому, что мой отец погиб, защищая таких, как он. Я развернулась на 180 градусов и вылетела из кабинета. Вернуться! Сказать, что женам предателей не платят пенсии! Наконец, пожаловаться на него в высшие инстанции! - металась я, но нервы мои не выдержали, и я, глотая слезы, покинула стены института. Вместо высших инстанций я побежала жаловаться дяде Сене, маму я расстраивать не хотела. И он меня уговорил не затевать с этим деканом никаких дальнейших переговоров, ибо это совершенно бесполезно: в его руках власть - он всегда будет прав. И еще прибавил:
- Не огорчайся! Настанет день, когда каждый займет свое место в истории.
И Сеня оказался прав. Через много лет во дворе Института им. Ленсовета был поставлен обелиск с именами погибших на фронте сотрудников, в числе которых и имя моего отца, Гилевого Ошера Исааковича. И я надеюсь, что настанет день, когда имя Самария Матвеевича Неймана займет достойное место в развитии отечественной электрографии. А пока продолжаю рассказ о его жизни и деятельности.
9
Тем временем, Самария Матвеевича утвердили в должности заместителя главного конструктора завода. Там он подружился с главным инженером Костровым, не помню его имени. Сеня всегда восхищался его умом и порядочностью. Думаю, что Костров платил ему тем же. У нас сохранился снимок, где они сфотографированы вдвоем, оба улыбающиеся и явно довольные друг другом. Они всегда вместе обсуждали технические проблемы, иногда вместе летали в командировки в Ленинград и почти не имели выходных дней.
Дядю дома я редко видела: когда просыпалась, его уже не было, а приходил он домой, когда я уже спала. Но однажды Сеня оказался дома, потому что заболел ангиной с высокой температурой. Как раз в этот день в нашем длинющем коридоре появился соседский мальчик Шурик. Он решил всем показать свой коронный номер. Негодник привязал к передней лапе своего огромного пушистого кота толстую верёвку и заставил бедное животное бегать за ним по длинному коридору. Своенравный кот насилия не выносил. Он истошно орал, а дети ржали от восторга. Шуркина бабушка, запыхавшись, едва поспевала за внyком, причитая: - Оглоед! Оставь кота! Он ведь тоже человек! Но мальчишка не унимался. На шум выскочили соседи. Все стали кричать на Шурку. Вышел и дядя Сеня, больной, с воспаленными веками, обвязанный вокруг горла шарфом. Шуркина бабушка бросилась к нему с мольбой:
- Сынок, отлупи Шурку! Гляди как измывается, хулиган!
Дядю Сеню возмутила жестокость ребенка и он решил его проучить. Он поймал живодера и освободил кота, который тут же умчался в другой конец коридора и стал там зализывать свою "оскверненную" лапу. А дядя привязал веревку к ноге ошеломленного Шурика и грозил, что протащит его вдоль коридора.
- Отпустите! Мне больно! - орал Шурик не столько от боли, сколько от унижения и страха. - Я, честное слово, больше не буду!
- Вот так же и коту было больно, ведь он живое существо. Никогда не делай другому того, чего 6ы не желал себе.
Мы, пятеро детей, наблюдавшие эту сцену, быстро подхватили поучительнную фразу и хором повторяли ее, пока Шурка не закрыл уши руками и не закричал:
-Хватит! Я же обещал!
Сеня освободил мальчишку, и Шурка трюк с котом действительно забыл навсегда. Правда, у него в запасе было еще много других издевательств над несчастным животным, которые он время от времени демонстрировал ребятам, но это уже другая история.
10
В редкие выходные дядя Сеня брал меня на прогулку к Каменным палаткам. Он был тогда одет непривычно для меня: без галстука и белого воротничка. Мама часто говорила мне:
- Обрати внимание на дядю Сеню - он всегда выглядит аккуратно. Хотя костюм его уже лоснится и пора бы купить новый, но всегда белый накрахмаленный воротничок, непременно галстук и вычищенные ботинки.
Итак, мы приходили к Каменным палаткам. Кругом сосновый лес, прозрачный воздух свеж, небо ярко-голубое. В тишине особенно хорошо звучало пение, и я всегда просила дядю Сеню петь еще и еще. Помню, как однажды он запел романс Чайковского "То было раннею весной". И слова: - "О, лес! О, жизнь! О, солнца свет! О, свежий дух березы",- меня, маленькую девочку, привели в такой восторг, что я поднялась на цыпочки и возвела руки к небу. Было ли это каким-то неосознанным переполнением чувств или просто проявлением артистизма - трудно сказать, только Сеня впоследствии часто этот случай вспоминал. Во время прогулок я любила задавать дяде самые разные вопросы, наверное, чаще глупые, а он терпеливо мне на все отвечал. Дело в том, что с раннего детства я часто наблюдала, как мои дедушка и бабушка молятся, поэтому донимала Сеню распросами о Боге. Тогда дядя Сеня переключал мое внимание на природу и говорил: - Посмотри вокруг. Ты видишь, как все красиво и разумно. Ведь кто-то же это создал!