14
Наконец война окончена. В августе 1945 года за успешную работу по созданию новой техники Самарий Матвеевич был награжден Орденом Красной Звезды. В тылу такую награду, сугубо военную, давали только за большие заслуги. В конце ноября мы с мамой и дядей Сеней вернулись в Ленинград. Тетя Фаня и Лева временно остались в Свердловске. Мы поселились в нашей старой двухкомнатной квартире на Васильевском острове. Ее нам вернули только потому, что в семье было двое военнослужащих: мой отец, погибший на фронте, и дядя Исаак, прописанный до войны в этой же квартире, хотя и проживал у жены. Позже, после демобилизации, Исаак поселился со своей семьей в меньшей комнате нашей квартиры. Мама уже должна была выйти на работу в Адмиралтейство, где после собеседования ее приняли на должность младшего картографа, как она внезапно заболела тяжелым гриппом, получила осложнение на сердце и с тех пор постоянно болела, приобретая все новые и новые недуги. Каким только профессорам ни показывал ее дядя Сеня частным образом! Все было тщетно, она не поправлялась. В результате все хозяйственные заботы легли на Сенины плечи (меня все еще считали ребенком), пока из Свердловска не вернулись брат Лева и тетя Фаня, несмотря на возраст все еще красивая, остроумная и на редкость несчастливая. До войны она работала смотрителем в одном из залов Русского Музея. Посетители засматривались на нее. Она рассказывала, посмеиваясь, что смотрят больше на нее, чем на картины, и это было похоже на правду. Возможно, за красоту ее и держали на этой работе - ведь она едва умела расписаться по-русски, зато постоянно читала Библию по-еврейски и рассказывала мне на ломаном русском языке интереснейшие библейские истории, когда я расспрашивала ее о религии. Кроме того, благодаря остроумию тетя Фаня умела заставить своих слушателей смеяться, оставаясь при этом совершенно серьезной. Лева был веселый и обладал мягким юмором. Все это вносило оживление в жизнь нашей семьи. Мы жили впятером в одной двадцативосьмиметровой комнате. Какие бы ни были у меня огорчения - дома я всегда находила утешение, так как в семье любили не только пошутить, но умели и подбодрить. А дядя Сеня подходил ко всему философски, неизменно повторяя свои излюбленные слова: "Все в мире прах и суета."
В послевоенные годы в стране была страшная разруха, и все силы были направлены на восстановление народного хозяйства. Приходилось много трудиться всем. Самарий Матвеевич был руководителем спецгруппы на том же заводе им. Кулакова, на котором работал до войны. После его военных заслуг, его особенно ценили. В этот период он занимался исследованием неэлектропроводных материалов. Необходимо было очистить их от металлических предметов. Прежде всего, надо было обнаружить эти металлические предметы. Вместе со своим сотрудником и другом Е.Л. Крицким они изобрели устройство, позволившее решить эту проблему. Работая по совместительству, он читал фототелеграфию в Институте связи им. проф. Бонч-Бруевича, где в 1948 году тайным голосованием его утвердили в ученом звании ассистента. Несмотря на высокий профессионализм он никогда не был высокомерен или заносчив, не пытался выделяться и обращать на себя особое внимание. Тем не менее, как и любой незаурядный человек, Самарий Матвеевич имел достаточно врагов, точнее завистников. Из-за присущего ему добродушия он не пытался бороться и всегда уступал.
Бывали случаи, когда, познакомив друзей со своими еще не завершенными изобретениями, так называемые друзья, злоупотребив доверием, использовали эти идеи в своей деятельности, выдавая их за свои. Как-то Самарий Матвеевич сокрушенно поделился со своими домашними:
- Просматриваю сегодня научный журнал, а там опубликована статья! А в ней все то, во что я недавно посвятил своего знакомого. Теперь ясно, почему он так настаивал на деталях!
Я неоднократно была свидетельницей, как захаживал к нам один интеллигентный и скромный на вид человек, помню даже его фамилию, но называть не буду. Человек этот проводил долгие вечера с Сеней, оставался у нас ужинать. Сеня считал его честным и надежным другом, посвящал в свои проекты. Однажды Сеня пришел с работы взволнованный, даже отказался обедать. Он нервно ходил по комнате, пожимал плечами и, размахивая руками, возмущался: