Тринадцатилетняя Таня ревновала мать и поэтому отчужденно относилась к отчиму. Но Таню тоже можно было понять: вдруг появляется посторонний мужчина, который отбирает её любимую маму. Ведь и я была в свое время такой же. Во время войны эа мамой ухаживал мужчина. Они вместе работали. Он ей явно нравился. Помню мамино оживленное лицо, и я этого дядьку возненавидела напрочь. Я грубила ему, а маме устраивала истерики. Помню, он однажды
сказал: - Какие у тебя красивые зеленые глазки! - А у вас как у собаки! - с несвойственной мне грубостью выпалила я, и на этом наш диалог закончился. После гибели моего папы мама так и не вышла вторично замуж из-за меня. Говорят, была она привлекательна. Доктора утверждали, что одна из причин ее многих болезней было раннее вдовство. До сих пор корю себя за эгоизм.
Дядя Сеня содержал нас с мамой, которая долгие годы болела. Она даже не выходила на улицу, в основном лежала. Пенсию мама получала за погибшего мужа мизерную. Когда мой отец погиб на фронте, мамины братья обещали никогда ее не оставлять, поставить меня на ноги и дать мне высшее образование. И они сдержа-ли свое слово. Первые годы после войны нам много помогал дядя Исаак, но после демобилизации сам стал нуждаться, и тогда забота о нас полностью легла на Сеню. Даже когда я вышла замуж, он продолжал отечески заботиться обо мне.
У меня же с Таней сложились непростые отношения. Мы привязались друг к другу. Она была хорошим и интересным человеком, много читала, была влюблена в балет и классическую музыку. Мы с ней часто бегали в филармонию и оперу. Билеты доставала всегда она. Таня была исключительно добра ко мне. Мы много времени проводили вместе. Иногда она жила с нами на даче, которую дядя Сеня снимал ежегодно в основном для моей мамы.
"Неисповедимы пути Господни". Могли ли мы тогда себе представить, что через много-много лет совершенно случайно моя десятилетняя внучка Вика Натензон будет танцевать в заключительных соревнованиях с портнёром Даней Криницыным, десятилетним Таниным внукомв Америке, в штате Нью-Джерси.
Во-время каникул я жила у дяди Сени. Там меня всу любили, особенно взрослые. Дети же, как пизнались позже, ревновали.
Во время каникул я жила у дяди Сени неделями. Там меня все лю-били, особенно взрослые. Дети же, как признались позже, ревновали.
Сперва я думала, что дядя Сеня счастлив. Но чем чаще я у них бывала, тем больше возникало сомнений, так ли это на самом деле. Я стала замечать, что совсем не все так гладко, как казалось сначала. Дело в том, что Сеня безумно любил детей. Он с удовольствием с нами играл, беседовал и в шутку, и всерьез, и мечтал иметь своего ребенка. Он глубоко страдал от того, что Шура не могла иметь детей. А ей, по-видимому, казалось, что в связи с этим он к ней охладевает.
Как раз тогда Сеня сдал кандидатский минимум по всем предметам, кроме английского. Вечера он в основном проводил в своей комнате за диссертацией и был весь поглощен наукой. Только когда приходили гости, он покидал свое уединение и становился общительным и веселым, произносил не стандартные, добрые тосты, умел поддержать разговор, пошутить. Но приходилось ему много времени проводить в библиотеках и командировках. И тут начинались необоснованные упреки: любое его отсутствие рождало у Шуры разные фантазии и подозрения. А постоянное вмешательство родственников и коммунальные условия только усугубляли ситуацию. Все это его изнуряло, мешало заниматься, и в результате он действительно охладел к Шуре.
Осложняли Сенину жизнь и другие, не менее серьезные неприятности. Времена были не лучшие, непредсказуемые, с неоднозначными судьбами, особенно еврейскими. На дворе стоял август 1952 года. Еще в 1948 году началась кампания против так называемых "космополитов", а на самом деле против евреев. В газетах появлялись фельетоны, высмеивающие людей, которые поменяли еврейские имена, отчества и фамилии на русские. Короче говоря, началась государственная травля евреев. Это достигло апогея в августе 1952 года, когда бы-ла расстреляна группа еврейских ученых, литераторов, артистов. Закрывали еврейские театры. Началась подготовка "дела врачей". Ходили слухи, что евреев собираются депортировать на Дальний Восток и в Сибирь. Слухи основывались не на документах, а в основном на "длинных языках" чиновников. Некоторые управдомы рассказывали жильцам, которым они симпатизировали, что их просили составить списки всех проживающих в доме евреев. Служащие железнодорожных станций рассказывали, что им поручили подготовить "порожняк", т.е. пустые товарные вагоны. Все эти разговоры быстро распространялись в народе. Однако верить этому не хотелось. Надеялись, что обойдется, надо только переждать. Обычно в конце августа в институте им. проф. Бонч-Бруевича, где Самарий Матвеевич читал тогда лекции по фстотелеграфии на вечернем отделении, вывешивали расписание занятий на следующий семестр. 28 августа Самарий Матвеевич пришел, как обычно, ознакомиться с расписанием. Тщательно переписав расписание в свой блокнот, он дружелюбно побеседовал с другими преподавателями. Немного пошутили, обменялись впечатлениями о летних отпусках. Настроение было приподнятое. Сеня еще летом подобрал интересные дополнительные материалы о новых достижениях науки и техники и тщательно подготовил курс предстоящих лекций. Все выглядело как нельзя лучше. На первую лекцию в новом учебном году он отправился как на праздник. Он зашел в деканат, чтобы уточнить номер аудитории и... не обнаружил своей фамилии в списках. В чем дело? Непонятно. Пошел выяснять на кафедру. И тут ему вежливо, с виноватым видом объяснили, что по решению администрации его вычеркнули из списков преподавателей. Без предупреждения?! Без объяснения?! Трудно поверить! Он совершенно растерялся. Ясно было одно: жаловаться некому.