Когда в марте 1953 умер Сталин, и позже к власти пришел Хрущев, повеяло ветерком "оттепели". Вот тогда началась новая кампания: стали возвращать несправедливо уволенных евреев. На заводе Самария Матвеевича восстановили в должности. Но оставаться там ему не хотелось. Он давно мечтал перейти полностью на научную и преподавательскую работу в институт. И теперь у него уже сомнений не было. После нелепого увольнения в 1952 году, в 1954 его опять пригласили в институт, и на основании результатов тайного голосования (26 -"за" и 1 - "против") он был избран конкурсной комиссией Ученого Совета ЛЭИС на должность доцента кафедры телеграфии как специалист высокой квалификации с 25-летним производственным стажем. В 1955 году Самарий Матвеевич был утвержден в этой должности Министерством связи СССР. Он немедленно уволился с завода, где проработал двадцать три года. Переход в штат института позволил Самарию Матвеевичу в короткий срок завершить диссертацию.
Несмотря на свою чрезмерную занятость, для меня и моей мамы Сеня всегда находил время. Он периодически беседовал с различными специалистами в поликлинике по поводу маминых болезней, продолжал возить ее на консультации, часто в сопровождении Шуры, к самым крупным профессорам Ленинграда. Особенно мне запомнился профессор Арьев. Главврач районной поликлиники справедливо заметила, что моя мама жива благодаря заботам своих братьев. В связи с такой ситуацией я хотела после окончания семи классов пойти в техникум, но дядя Сеня считал меня способной и настоял, что-бы я закончила десятилетку и продолжала учиться дальше. Однако прилежной ученицей я отнюдь не была. Не то чтобы ленилась, но всегда находилась под властью своих эмоций и любила заниматься только тем, что меня интересовало. Просиживая часами за уроками, могла не понять ни одной строчки, уходя в мир своих фантазий. Перед экзаменами я с трудом брала себя в руки и неплохо сдавала экзамены. Вот и в десятом классе почти все сдала на "отлично". Почив на лаврах, я отдала документы в институт им. проф. Бонч-Бруевича, где Сеня читал лекции тогда еще на вечернем отделении, надеясь, что в случае чего он мне поможет поступить. Сборник задач для абитуриентов я прорешала честно. затем заглянула в учебник по литературе и тут "открыла" для себя Блока. Я выучила наизусть все стихи, которые печатались в хрестоматии. Было мне уже не до занятий. Я взяла в библиотеке сочинения Блока, в упоении читала его и запоминала наизусть все, что мне особенно нравилось. А время экзаменов неумолимо приближалось. В результате по двум предметам я получила "тройки" и не прошла по конкурсу. Когда же обратилась к администрации с просьбой зачислить меня на другой факультет, где, по слухам, был недобор - мне отказали. Тогда я попросила дядю Сеню похлопотать за меня.
- Ну, что же я им скажу? Сделайте исключение для моей племянницы только потому, что я здесь работаю?
Он расхаживал по комнате, заложив руки за спину, долго колебался, но потом решительно сказал: - Я не могу просить о6 одолжении. У меня нет оснований. Их решение справедливо. Если 6ы у тебя были хорошие оценки - тогда другое дело, а так мне стыдно, не могу.
Хотя я получила то, что заслуживала, меня это огорчило. Но я его понимала. Сеня никогда не пользовался своим положением, кроме тех случаев, когда надо было помочь кому-то другому, не из семьи. Тогда он проявлял и решительность, и твердость. Мне пришлось поступить на заочное отделение Лесотехнической Академии. Вместо того, чтобы идти работать и учиться, я добилась права посещать дневные лекции как вольнослушатель, взялась за ум, много и серьезно занималась и, когда в институте точной механики и оптики был объявлен прием студентов на старшие курсы, я подала документы. Однако, несмотря на отличные оценки за два первых курса, меня не включили в списки принятых. Причина была не ясна. Ведь это происходило во времена, когда Сталина уже не было. С такой неспра-ведливостью Сеня не мог смириться. И вот тогда он пошел со мной к декану выяснять причину отказа. То, что произошло дальше, свидетельствует о его необычайной стеснительности. Увидев декана, человека крупного сложения, довольно самоуверенного, он так растерялся, что на вопрос: "Кем ей приходитесь?"