кислой миной, считал это время потерянным. Но однажды пришел совершенно удрученный и возмущенно сообщил, что такое собрание на его веку было впервые. Разбиралось персональное дело преподавателя, который два года назад послал анонимное письмо в райком партии с предложением улучшить систему сельского хозяйства. Райком занялся поисками "вредителя". Нетрудно представить, сколько на это было затрачено средств. И только через два года его все-таки нашли. Провинившегося вызвали на партсобрание и в присутствии секретарей обкома, горкома и других важных партийных вельмож заставили публично покаяться в своем неразумном поступке. Бедняга покаялся, признал свою вину. Но как это было оскорбительно! Его принудили сказать собранию следующее: "До сих пор не могу понять, как мне могло прийти в голову, что я разбираюсь в системе сельского хозяйства лучше, чем политбюро". Тем не менее его отстранили от препода-вательской деятельности, но на научно-исследовательской работе оставили. Было это одним из немногих партсобраний, на котором уснуть было невозможно.
Запомнила я дядю Сеню активным и веселым. Он старался не терять формы: всегда был в движении, продолжал интересоваться всеми проявлениями жизни. Особенно увлекался музыкой, но уже давно не ходил в филармонию, довольствовался телевизором. Помню, с каким юношеским пылом он рассказывал о "Пиковой даме" в постановке Новосибирского оперного театра. А однажды, прослушав симфонический концерт, восхищался: - Увертюра-фантазия Чайковского "Ромео и Джульетта"! Какая музыка! Какое исполнение! - и глаза его загорались и блестели, как в былые времена. В тот период по радио часто исполнялась музыка Мишепя Леграна, Фрэнсиса Пея. И она ему нравилась, но истинное наслаждение он получал от классики. Иногда, коротая вечера у телевизора, ему удавалось послушать Рахманинова, Шопена, Вагнера и других своих любимых композиторов. Вот основные радости, которыми он довольствовался, став пенсионером. Но, конечно, самой большой радостью были успехи подрастающего сына.
Часто вспоминаю лето в Смолячково, последнее лето перед моей эмиграцией. Моя семья жила на даче недалеко от дяди Сени, отдыхавшим с Володей. Володе было тогда шестнадцать лет. Он перешел в десятый класс. Это был долговязый юноша, малообщительный, с медлительными движениями и синим пронзительным взглядом. Целыми днями, в любую погоду он лежал на кровати и читал. Читал математическую литературу и научную фантастику. Как Сеня ни старался выгнать сына хотя бы на час подышать свежим воздухом - ничего не получалось. Мы с мо-ей двенадцатилетней дочкой Олей приходили по утрам и все втроем упрашивали его пойти с нами в лес за ягодами. После наших долгих уговоров, просьб, жалоб на то, что в лесу нам одним страшно, а папа без него не пойдет, Володя неохотно соглашался. Он откладывал книгу, медленно поднимался и шел с нами. А в лесу совершенно преображался, становился веселым, разговорчивым и иронично посмеивался над нами, мол, без меня ни шагу. Иногда под вечер я просила Володю сопровождать нас с Олей в велосипедных прогулках якобы в роли защитника. В этих случаях отказать мне он не мог и к великой радости дяди Сени покидал свою крепость, заваленную книгами.
В 1978 году я приняла решение эмигрировать. Причин было много. Очень хотелось разомкнуть пространство. Я стала более мудрой, научилась лучше разбираться в людях и то и дело в них разочаровывалась. Но главная причина заключалась в том, что меня пугало будущее дочери. Да и мое будущее тоже не предвещало ничего радостного. Работа была не интересная и совершенно не перспективная. А тут как раз подоспело благоприятное время для эмиграции. Я попала в общий поток и меня понесло по течению. Ни один из моих дядей, таких близких мне людей, к этому шагу готов не был. Да и я не была окончательно готова, не говоря уже о предстоящем расставании с ними. Не могла я себе представить, как об этом скажу дяде Сене. С одной стороны я чувствовала себя глубоко виноватой, с другой понимала, что не должна упустить свой шанс, может быть и последний. В этот период эмиграция была в самом разгаре, выезжали из страны многие. Интуиция подсказывала, что так долго продолжаться не может. Вот-вот двери захлопнутся и не исключено, что придется остаться за железным зановесом навсегда. А жизнь отнюдь не улучшалась. Дядю Сеню я оставляла не одного. У него была своя семья: жена, сын. Кроме того, оставались братья, - утешала я себя. Но хотя я была уверена, что жизнь у Сени сложилась вполне счаст-ливо (ведь он никогда не жаловался), все же сердце щемило. Первым, кому я сообщила о своих намерениях, был дядя Сеня. Он удивился - такой решительности ои от меня не ожидал. Он даже как-то растерялся. И, что характерно для него, испугался не за себя, а за меня: я всегда почему-то считалась не от мира сего, хотя мне кажется это несправедливым.