- Все ли ты хорошо обдумала? Ну, что с тобой там будет? Ведь ты ничего не знаешь о стране, куда едешь; без языка и, фактически, без нужной для Америки специальности. Здесь все мы вместе. А что там? Чужая страна, незнакомые люди, другие нравы. Что ты там будешь делать? Неужели не боишься?
- Мне страшно оставаться, - с грустью ответила я.
Хотя я владела довольно скудной информацией - мне было ясно, что даже в самом худшем случае там, на чужбине, будет легче, чем здесь. Единственное, что меня по-настоящему тревожило, не испорчу ли я своим отъездом жизнь родственникам, оставшимся в России. Но дядя Сеня сказал:
- О нас не волнуйся. Ни Володе, ни другим родственникам твой отъезд не повредит - совсем другая фамилия, и ни в каких наших документах ты не упоминаешься. Меня беспокоит другое, чем все-таки ты там будешь заниматься? Но меня-то как раз его опасения нисколько не смущали. Я совершенно не боялась Америки, хотя и не строила никаких иллюзий. Я была готова в худшем случае мыть полы. Но какое-то внутреннее чутье подсказывало, что все будет в порядке. Я пыталась убедить дядю, что не так уж все страшно, ведь мой муж имел хорошую специальность.
- Ну, что же, раз ты так решила, езжай, - поразмыслив, сказал он с грустью. - Но пойми, тебе будет трудно, а обратного хода нет. Подумай хорошенько! Взвесь все.
Мне только и надо было получить его согласие. Сеня признался, что тоже подумывал об отъезде. Многие его аспиранты и коллеги уехали в Израиль и звали его к себе. Это меня обнадежило, и я стала уговаривать дядю ехать с нами. Но он объяснил, что сейчас это невозможно. Володя заканчивал десятый класс и собирал-ся поступать в Ленинградский университет. Если не поступит, то можно было бы уехать. Несмотря на его отличные оценки, мне казалось, что надежд на поступление мало. В то время евреев принимали в университеты крайне редко. Признаюсь, я хотела, чтобы Володю не приняли, потому что Сеня мне твердо сказал: если Володя поступит в университет - они останутся, а там видно будет. Он считал, что сначала надо приобрести специальность. Увы, это было большим заблуждением, но кто тогда знал.
Пока мы все это обсуждали, Володю приняли в университет. Тем не менее, мы условились, что по приезде в Америку я соберу подробную информацию и пришлю им вызов. Мы даже код придумали - "Пришли джинсы". Это означало - прислать вызов. Все необходимые данные для вызова мне были известны. Последняя встреча с дядями состоялась на квартире у отчима моего мужа, Зиновия Львовича, в то время уже пенсионера. Было грустно, но я держалась бодро. Уверяла, что спустя год-два приеду через организацию "Красный крест". Говорили, что это возможно для тех, у кого родители погибли во время войны. Дядя Исаак сразу сказал, что мы никогда не увидимся. Лева же считал, что я делаю правильный шаг, и был настроен оптимистично. Он был уверен, что мы еще увидимся. Сбылось и то, и другое. Дядя Сеня улыбался, скрывая свое волнение и печаль. Он не мог понять: мой отъезд - это смелость или легкомыслие. Как-то неопределенно говорил о встрече. Я же была абсолютно уверена, что он приедет! Мне казалось, что я подготовила для этого почву: объяснила, с чего начинать хлопоты, куда и к кому обращаться. Увы, увидеться мне довелось через четырнадцать лет только с Левой, за два месяца до его кончины в Израиле. Грустно и тяжело писать эти строки.
По приезде в Италию я собрала подробную информацию: и о социальной программе для пенсионеров, и о возможности поступления эмигрантов учиться, и многое-многое другое. В иносказательной форме в письмах к дяде Леве, бывшим с женой в то время уже на пенсии, я переслала всю информацию. Я так надеялась, что Сеня с семьей приедут. Но вскоре, приехав в Америку, получила письмо от Левы, которое меня глубоко разочаровало. Там была роковая фраза: "джинсы не присылай!" Надо бы радоваться, ведь эти слова означали, что у Володи в уни-верситете все складывалось благополучно, а я расстроилась, потому что поняла: дядю Сеню никогда больше не увижу. Еще я расстроилась и потому, что было страшно за них - в Америке я многое узнала и поняла, о чем, живя в СССР, даже и не догадывалась. А тут еще и война в Афганистане. Мне было нелегко в первые годы. Я настроилась на Сенин переезд в Америку и не теряла надежды когда-нибудь увидеть здесь всех: и дядю Исаака, и Леву. В Ленинграде я привыкла разговаривать по телефону с ними каждый день. Теперь же приходилось довольствоваться редкими письмами. Особенно редко писал дядя Сеня. Но письма его были полны тепла и отеческой заботы. Сеня был абсолютно прав: в Ленинграде я знала, что не одна. В эмиграции же пришлось решать все самой. И это было непросто. Пришлось "повзрослеть".