Борис не успел поднести ко рту горячий стакан, как раздался стук в дверь.
— Леонид! — обрадовалась Елена Максимовна и пошла открывать.
Мгновение спустя Леонид и Борис, оба рослые и крепко сложенные, схватились за плечи, немного отступив, чтобы лучше рассмотреть друг друга. Тот, кто знал их в юности, увидел бы в этом жесте что-то вроде дружеской потасовки. Тут же школьные товарищи переменили позицию. Они крепко обнялись и трижды расцеловались.
— Молодец Борька, — радовался Леонид, все не выпуская Бориса из объятий, — ничуть не изменился.
— И ты, Леонид… — Борис запнулся, невольно отметив про себя: «И впрямь усики…» — И ты, Леонид, все такой же.
Борис сказал это вполне искренне. Но в то же время какой-то дьяволенок нашептывал ему: «Чересчур красивый мужчина». А второй, с сомнением: «Красивый? Но что-то изменилось в лице. Какое-то оно широкое стало и плоское…» Два черных дьяволенка — как могла тень от них не упасть на лицо Бориса? Не зря он почувствовал во, взгляде товарища вопрос и беспокойство.
Снова стук в дверь. На этот раз открыл Леонид. В комнату вошла молодая девушка. Леонид, сразу подтянувшись, сдержанный и корректный, остановился за ее спиной.
— Это Борис Гурвич… — и, будто не найдя подходящих слов, чтобы представить девушку, не очень ловко проронил: — Будьте знакомы.
«Вот оно что, влюбился наконец», — подумал Борис и приветливо пожал протянутую ему узенькую кисть.
— Садитесь к столу, — Леонид подвинул девушке стул.
Она села, на свое место вернулся и Леонид, а за ним Борис, поднявшийся навстречу девушке. С ее появлением в комнате будто повисла пелена печали. Лицо девушки сияло поразительной красотой. Такая красота не может не смягчить душу. При виде такой красоты кощунственно звучит слишком громкий голос, малейшая несдержанность кажется развязностью. Особенно поразили Бориса глаза девушки, юные глаза с яркими коричневыми зрачками, но смотрели они будто сквозь облако. Казалось, они тяготились собственным светом, силясь унять его.
«Странная встреча. В городе, который был «Judenrein», — подумал Борис, а вслух произнес:
— После такой долгой разлуки не грех бы и опрокинуть по рюмочке. У меня кое-что припасено на этот случай. Да и закусить найдется. Вы небось такого давно и в глаза не видывали… — Он расстегнул ранец, достал бутылку водки, несколько банок консервов. Елена Максимовна подала рюмки, нарезала хлеба. Борис взялся было разливать водку, но рука его вернулась с полпути, бутылка на белой скатерти осталась непочатой. — Нет, это потом. Сперва надо поговорить. Прежде всего — наговориться досыта. В последний год я словно онемел. Кругом немцы. Мирные и не совсем мирные. Вот и давит… — Он так порывисто схватился за горло, будто не изнутри чувствовал удушье, а его сильная рука сама, того и гляди, сожмется обручем вокруг его шеи.
Борис повернулся к Леониду:
— На твою маму мне грех жаловаться, и она, думаю, на меня не в обиде — мы немало сказали друг другу в письмах. Сейчас мне бы тебя послушать, Леонид, Прошу, не молчи, говори! А что же вы мне не писали? — ни с того ни с сего обратился он к незнакомой девушке. — Писала же мне одна незнакомка — правда, она мне родственница. Невестка. А вы? — то ли спрашивал, то ли сетовал он. — От вас ни строчки. Встретиться бы нам до войны — мы бы ни одного праздника без вас не справляли. Моя Дина была веселой. Как она радовалась гостям! Молчите?.. Ну, разумеется. Несу всякую чушь. Простите, и сам ума не приложу, чего это я к вам пристал. Вас ведь здесь не было. Вы ни о чем понятия не имеете. Сами, наверное…
Бориса остановил взгляд девушки. Ему казалось, что весь он как на ладони перед ее широко открытыми яркими глазами. Ощущение, что она насильственно гасит их, не пропадало; облако, за которым она прятала их свет, не рассеивалось. Но замолк Борис лишь на мгновение. Он уже был не властен над собой. Все, что передумал и перечувствовал за последнее время, искало выхода.
— Что же вы все как воды в рот набрали? Говори, Леонид. Ну, хочешь, подскажу? Расскажи хотя бы о психиатрической больнице, где работал Николай Добрынин. Что с ней сталось?
В комнате можно было услышать, как муха пролетит. Все, будто под гипнозом, смотрели на Бориса: казалось, что за этим вопросом что-то должно последовать. Но Борис молчал с таким отсутствующим видом, словно и сам не помнил, о чем спрашивал, и не заметил замешательства, которое вызвала у всех его невзначай брошенная фраза.