― Почему ты поехал с герцогом? ― мужчина взглянул на тощего мальчишку, сейчас полностью завернувшегося в свой тулуп. ― Путь неблизкий, герцогу было бы логичнее взять с собой кучера постарше.
― Они все были записаны в ополчение. Его сиятельство заплатил за себя, но ему, я слышал, было накладно платить откупные ещё и за своих слуг. Потому он взял меня. Я по возрасту не попадаю в те ихние списки.
Амбер усмехнулся.
― А лошадь? ― он кивнул на старую тощую клячу, что щипала сейчас жалкие весенние росточки травы, которые могла найти под своими ногами.
― Она была слишком плоха, чтобы её забрали.
Воин снова улыбнулся вызывающей сомнения дальновидности герцога.
― А родители твои, они остались в Витгарде? Как они тебя отпустили?
― А я из Фануи. У меня мамка там живёт. Она меня отдала в услужение герцогу два года назад, ну я тогда с герцогом в Витгард и поехал.
― Значит, домой возвращаешься?
― Даа, ― по лицу мальчишки расплылась блаженная улыбка. ― У тебя есть табак?
― Нет, ― Амбер поднялся. ― Давай отдыхай, пока этот ещё тихо сидит, ― он кивнул головой в сторону герцога. ― А как уложишь его, так и сам ложись. Я пока отлучусь ненадолго.
Воин прошёл к Пиле и проверил цепь, которой та была завязана за ветку дерева. Пила настороженно повела ушами и фыркнула, выдувая своими ноздрями на его руку тёплый воздух. Осмотрев ещё раз всех своих подопечных, проводник покинул место стоянки, направляясь вглубь леса.
Установка силков на двух-трёх с трудом найденных в темноте кроличьих тропах заняла не меньше часа, после чего воин снова вернулся к месту привала и обнаружил там герцога и Пиму уже мирно спящими, одного ― в его шатре, второго ― у почти погасшего костерка. Амбер просидел возле горячих углей ещё некоторое время, но ни один звук не нарушал тишину ночи. Лошади стояли мирно и лишь слышны были редкие вскрики ночных птиц. Завернувшись в плащ и подложив под голову вещевой мешок, воин последовал примеру своих спутников, мгновенно провалившись в сон.
На заре третьего дня проводник и слуга позавтракали свежей крольчатиной, в то время как герцог, смерив тушку кролика брезгливым взглядом, уселся перед остатками запечёной утки. Исходивший от утки аромат был весьма сомнителен, но упрямый вельможа никак не хотел признавать съедобность дикого кролика, убитого в лесу каких-нибудь пару часов назад. По окончании завтрака путники наскоро собрались и продолжили своё движение к теперь уже такой близкой горной гряде.
Ни навстречу, ни в попутном направлении за весь день им не встретился ни один ни конник, ни пеший, хотя дорожная грязь всё ещё хранила на себе отпечатки множества ног, копыт и колёс. Разобрать какие из следов были оставлены интересующими Амбера всадниками не было никакой возможности, но воин всё ещё не терял уверенности, что движется по следу маркиза и его спутнка. Был ли меч уже с ними или же им только предстояло этот меч у кого-то забрать ― этого Амбер не знал.
На закате третьего дня переход через горы ― по неширокому ущелью между первым и вторым северными пиками горной цепи ― был в самом разгаре, и привал пришлось делать на свободно обдуваемой ветрами каменистой площадке. Герцог явно был не в духе, весь вечер жалуясь на недомогание, затёкшие от постоянного сидения в карете ноги, слабость кишечника и холод. Немного пожевав в одиночестве ещё оставшиеся в его запасах кексы и запив всё это дело вином, богач довольно быстро удалился в свой шатёр, надеясь хотя бы там спрятаться от холодного горного воздуха и мошкары. Призванный на отмахивание от герцога комаров Пима на некоторое время также получил доступ в шатёр, но только успев там немного согреться, был вновь изгнан на улицу, поскольку герцогу срочно нужно было использовать ночную вазу, а при посторонних молодой аристократ этого делать никак не мог. Закутавшись в свой просторный тулуп, мальчишка сел возле разведённого воином костра и присоединился к поглощению остатков утреннего кролика. Ночь прошла без происшествий, и лишь доносящиеся из шатра стоны и ворчание герцога нарушали её блаженную тишину.
Наутро герцог выглядел ещё хуже, чем накануне. Его белая, нежная кожа приобрела землистый оттенок, аппетит отсутствовал напрочь, а всё тело аристократа била мелкая дрожь. Пока Пима вычищал «прикроватную вазу» своего господина, ополаскивая её в небольшом горном ручье, воин свернул шатёр и откопал среди многочисленных вещей герцога толстое, пуховое одеяло. Усадив ослабевшего вельможу в карету и завернув его в одеяло с головы до ног, Амбер и Пима быстро заняли свои места и тронулись в дальнейший путь. До Пазаг-Мога оставалось ещё три дня ходу, а состояние герцога начинало Пиму немного настораживать.