— Мир и тебе, брат! Покойся с ним… — это была только мрачная шутка, которую я проворчал себе под нос и которую вряд ли кто-то услышал, очень мягко не столько ударив его по шее, сколько надавив на нужную точку. Кирасы на нашем привратнике не было и ничто мне не помешало. Жиро подхватил бесчувственное тело и аккуратно уложил на пол. Мы быстро вошли в темный коридор и закрыли за собой дверь. Я вытащил из кармашка маленький глиняный сосудик. Таких много в каждом «молельном доме», как, конечно, и в этом — запас скоро будет пополнен. А хранителю все же не повезло — у меня не было на него времени, установки придется поправить быстро и очень примитивно, только чтобы он безоговорочно мне верил, что бы ни случилось. Впрочем, и Жиро, как ни крути, душевным здоровьем не блистал. Может быть, постепенно, со временем, удастся больше ему помочь. Как и прочим.
Я влил содержимое флакончика в рот несчастному и зажал ему нос. Тот поперхнулся и закашлялся — ничего страшного, в дыхательные пути не должно было попасть много, а препарат должен был усвоиться хорошо — начиная тут же приходить в себя.
— Великая радость грядет! — объявил я ему, в мутные, едва загоревшиеся и снова поплывшие очи. — Теперь я с вами и поведу вас! Но бойтесь того, кто назовется богом, похитив его облик. Я покажу вам настоящего — того, кто явился вам вначале, и того, кто явится в конце…
Через полчаса мы полностью контролировали самый крупный молельный дом в Труа и ждали, когда появятся прихожане, чтобы объявить им всем о «великой радости».
Хранители, назначенные проповедниками, носили серебристые балахоны, какие мы уже видели в их ризницах. Балахоны были снабжены капюшонами, которые могли полностью закрывать лицо. Вероятно для того, чтобы не возникало условных рефлексов, связанных с определенными лицами.
Прихожане понемногу заполняли зал, окруженный просто оштукатуренными серыми стенами, не несущими никакой дополнительной, лишней информации — tabula rasa, мифическая и неприятная, и рассаживались по скамьям. Бывшие проповедники служили теперь радушными привратниками. Повсюду мерцали свечи, источающие ароматный дым, и от этого начинала легко и странно кружиться голова. Впрочем, я знал, что если не терять ее, это совершенно безопасно. И это было призвано немного успокоить тех, кого привели сюда не по доброй воле, а прежде — усыпить бдительность тех, кто явился по неосторожности сам, но теперь таких не было. «Мрачные группки» привели с собой «гостей». Не меньше дюжины. И разумеется, это происходило по всему городу в этот самый час, в тех местах, где мы уже или пока еще не могли этого предотвратить. Несмотря на слова о мире, их приводили, приволакивая силой или под угрозой смерти. На самом деле, должно быть, все это было совсем не так бескровно, как казалось внешне. Все они были до смерти перепуганы. Женщины плакали, было и несколько детей, и плачущих, и тех, чьи глаза давно превратились в мутные зеркала. Я постарался не думать о том, что происходит в других частях города и в других городах, и еще долго будет происходить, что бы мы ни делали.
В нужный час двери были снова закрыты, как всегда. Но не заперты. Не сегодня.
В серебристом балахоне я взошел на кафедру, а Фонтаж и Мишель приготовили большую амфору с «лампадным маслом» и чаши для причастия.
— Мир вам, братья! — провозгласил я, и зал ответил громким, угрожающе-радостным гулом, поглотившим все несогласные звуки. — Наша служба сегодня — только для тех, кто верен! Она не предназначена для глаз и ушей тех, кто еще не с нами, пусть придут к нам потом, рано или поздно сердца их откроются, и это будет скоро! Пусть выйдут за двери, пусть подождут, радость пока не для них. Откройте двери!
И улыбающиеся бывшие проповедники снова открыли двери. Воцарилась недоуменная тишина. Тут же сменившаяся каким-то робким шевелением. Я простер руку к Мишелю и Фонтжу:
— Вы, двое, проследите, чтобы они ушли с миром и сегодня не возвращались!
Тем меньше и им дышать этим дымом, а заодно, пусть кто-то проследит за тем, чтобы ошалевшие нормальные люди не попытались совершенно не вовремя подпалить дом снаружи.
Мишель и Фонтаж чинно выпроводили лишних из зала — которые были и рады и напуганы даже этим, не понимая, что происходит, они спотыкались, шарахались, ахали и торопились одновременно. Наконец двери снова были закрыты.
— Да воцарится молчание ожидания! Молчание пред творением и благословением! — призвал я, так, как они привыкли. И их безмолвие было радостным. Сияющий Жиро зачерпнул большим черпаком адскую смирну и разлил ее в две больших чаши. — Настало время причастия! — Хранители зашумели, с каким-то подобием возбуждения поднимаясь со скамей и занимая свои места в очереди к чашам. — А теперь внемлите!.. — сказал я, когда первые уже успели пригубить напиток.