— Может, это еще и страх? — негромко подсказал Фонтаж.
— Страх?
— Погубить свою душу. — «Потому что всякий, кто предложит это ближнему своему…» — я сам это говорил.
— Если бы только душу. После того, что я делаю, я бы сам себя убил. На всякий случай. Из предосторожности.
— Это радует, — невпопад сказал Этьен.
— Радует?
— Значит, ты совсем этого не заслуживаешь.
— И насколько, по-твоему, я искренен? Чтобы кто-то мог в этом поручиться? — Я пристально посмотрел на него в темноте. — Я бы сам ручаться не стал.
— Когда я говорил, что ты легко можешь убить кого-то из расчета, — после паузы проговорил Этьен, — я в первую очередь имел в виду тебя самого.
Чуть позже он вздохнул:
— Хотел бы я знать, — пробормотал он меланхолично, — что значит человек, душа, свобода выбора, если бывает, что никакого выбора нет?.. Какой тогда смысл в аде и рае?
— А ты когда-нибудь в них верил?
Он рассмеялся, как будто, приободрившись.
— И все же, если предположить, что они могли бы быть?
— Тогда, должно быть, Бог на небесах знает, когда выбор был, а когда его не было.
— А как быть со всеми этими божьими искрами? Если проще простого сделать их такими, какими хочешь?
— Дурное дело — нехитрое. Убить — тоже проще простого.
— Это не одно и то же.
— Не всегда. В том смысле, что они дышат и все еще что-то чувствуют, они, конечно, живы. А в том смысле, могут ли делать выбор — нет, уже не могут, и так же как мертвые «сраму не имут». И они блаженны — они не ведают зла и его не желают.
— И не ведают добра.
— Полагают, что ведают. А вот зла не ведают точно.
— Странно, — произнес он помолчав. — Странно я себя чувствую. Как будто не уверен в том, что мы правы, хоть и знаю, что правы. Но для каждого из них в отдельности, не желающего никому зла, совершающего его лишь по необходимости, как по неведению… Они и правда блаженны. Но на это страшно смотреть. Потому что это страшно? Или потому, что мы так испорчены? Насквозь. Мы не узнаем добра, даже если его увидим. Мы в него не поверим. А эти люди… они могли бы выходить на арены со львами и петь гимны, пока их раздирают в клочья, с улыбкой экстаза на губах. Чем же это отличается от… — он покачал головой. — Чем это отличается от настоящего добра и истины? Они слушают свое «сердце», искренне, потому что иначе не могут. Они не знают сомнений. Они достойны Царства небесного как послушные овцы. Но почему Рай на земле так страшен? Может, все-таки, только для нас?
— Для нас тоже может стать не страшен. В любое время. И мы тоже будем достойны Царства небесного? Оттого, что это будем не мы? Не наш выбор? Дьявол тронул все вещи мира, и нас, и неведение, и суеверие, и слепую веру. И надо держаться, не соблазняясь простотой решений, не поддаваясь страху и отчаянию, и верить, что мы поступаем правильно. Потому что мы еще можем верить, выбирая, рискуя ошибиться, рискуя своей душой. Вера как данность — это не вера, только ее подобие, подделка. А что такое подделка? Подделка, претендующая на истину и божественность?
— Это дьявол, — сказал Фонтаж.
— По крайней мере — просто подделка. Мишура. Украшение. Из человеческих голов. Еще живых.
Фонтаж поежился, кашлянул и усмехнулся.
— Я понимаю, почему отец Франциск любил поговорить с тобой перед проповедью. Говаривал, что ты подаешь ему столько свежих мыслей, и что из тебя вышел бы неплохой священник.
Некстати это воспоминание… Отчего у меня такое чувство, будто я сам его убил? Потому, что не мог спасти? Потому что в любом случае был причиной, по которой он теперь мертв? Потому что швырнул в его сторону кинжал в футляре, хоть метил не в него, а в ствол пистолета. Потому что это он хотел меня убить, хоть это был совсем не он? И что бы мне потом оставалось с ним делать — то же, что и с Жиро? Чтобы до конца его дней любоваться на «подделку» под отца Франциска? Проще было пожелать ему смерти? И теперь сокрушаться оттого, что так и вышло.
— Может, еще вина? — спросил Фонтаж. — Пожалуй, было бы все же неплохо напиться до зеленых чертей.
— Не стоит. На следующую проповедь лучше идти с ясной головой.
— Наверное. Надо иметь очень ясную голову, чтобы затуманить кому-то разум именно так, как тебе нужно…
— Знаешь что, — заявил я, подумав. — Иди ты к черту со своими рассуждениями о холодном расчете!
Он негромко рассмеялся в ответ и все-таки плеснул нам еще вина. Немного.