— Мадам, — смиренным чистым голоском произнесла фрейлина, приседая в реверансе и продолжая сжимать тяжелый подсвечник обеими руками. — Все исполнено.
— Хорошо, милая, оставь нас, — отрешенно-ласково сказала старая королева.
Анжелика будто на цыпочках удалилась в переднюю.
— Итак, вы здесь, виконт, — мягким, шелковым тоном произнесла Екатерина Медичи, ее взгляд проскользил по мне, отметив и скованность левой руки и видимое отсутствие оружия, ее брови чуть дернулись вверх, то ли одобрительно, то ли нет, то ли иронично. — Вы, должно быть, удивлены?
— Нисколько, мадам, — заверил я.
— Ой ли, — проговорила она с фамильярностью «добросердечной тетушки». — Разве вас известили, что вы должны прибыть ко мне?
— Нет, мадам. Но с тех пор как я увидел вашу посланницу, я вовсе не удивлен.
— Это ясно, — она кивнула, и как-то украдкой кольнула меня быстрым взглядом. — Однако когда за вами посылали, сказано было иное.
Я кивнул, превратив кивок в полупоклон.
— Да, мадам.
— И все же вы осмелились явиться, хотя у вас был выбор? — казалось, она просто подшучивает. Но куда же деть такие тонкие расчеты? Раз ей было в точности известно все — как и что будет передано…
— Разве могло быть иначе, мадам? — я удивился так же мягко, как она.
Она тихонько усмехнулась. Ее глаза были темны, как два твердых орешка.
— Или вы умнее, чем кажетесь, или напротив…
И повела рукой, указав на место напротив себя.
— Подойдите, виконт, Сядьте здесь. Прошу вас. Мне не нравится смотреть снизу вверх. Я хочу с вами кое о чем поговорить.
Как правило, беседы с пожилыми дамами у меня выходят неплохо… Готье уверяет, что все «старые перечницы» от меня без ума. Осталось только выяснить, все ли королевы входят в разряд обычных пожилых дам, не говоря уж о «старых перечницах».
Некоторое время она молчала, перевернув лицевой стороной вниз какие-то бумаги и рассеянно их разглаживая.
— Вам никогда не представлялось любопытным… время вашего рождения? — спросила затем она.
— Нет, мадам, — ответил я, удивившись лишь на мгновение. О ее любви ко всякого рода гороскопам было известно. Может быть, с ее точки зрения, она вовсе не начинала разговор издали, а брала быка за рога.
— Назовите его, — попросила она, пристально глядя мне в глаза. В чем мог бы быть подвох? Сомнительно, чтобы она могла подозревать, что я помню очень даже разные времена своего рождения, хотя к такому подозрению великолепно подошел бы этот ее взгляд.
— Это был вечер, мадам.
— Год и день, — подсказала она без выражения.
— Год тысяча пятьсот пятьдесят первый, пятнадцатое января, — ответил я уже без всяких шуток.
Она удовлетворенно кивнула. Затем быстро выхватила из чернильницы перо и быстро набросала на листке перед собой семь цифр, используя арабские символы.
— Одни лишь единицы и пятерки, вы не находите?
— В самом деле, — вежливо согласился я, прибавив мысленно: по юлианскому календарю. А через десять лет, с введением григорианского (если, конечно, все тут пойдет как надо) придется исправить одну единицу на двойку, так как это будет уже двадцать пятое января. А если еще и годы сосчитать от сотворения мира или по исчислению какой-нибудь египетской династии, то будет совсем весело… Я поймал себя на том, что неудержимо отвлекаюсь, пока мы говорим об отвлеченных вещах. Что было тому причиной — то, что я впервые вышел из дома с тех пор, как все вспомнил, или у меня кружилась голова по самым банальным физическим причинам? Оттого, что мне было скверно? Или оттого, что было куда лучше чем следовало? Неважно. Кстати, это ведь наверняка было одной из главных причин, почему ей захотелось поговорить со мной сейчас, пока я нахожусь «не в самой лучшей форме». По чистой случайности я могу высказать или просто выказать нечто, что может оказаться ей для чего-то полезным, утвердить или рассеять ее подозрения. Все это может быть совсем не плохо, но лучше бы избежать случайностей. Я украдкой вздохнул поглубже и постарался сосредоточиться.
— Единица, как вам, должно быть, известно, это число Солнца, а пять… — она опять сделала заминку, — число Люцифера.
А это она с чего взяла?.. Я посмотрел на нее почти ошеломленно. Но только почти. Цифры — всего лишь предлог. Она уже наслышана о том же, о чем и бедный отец Франциск.
— Простите… — пробормотал я, будто усомнился, что хорошо ее расслышал. Что ж, именно изумленным я и должен был бы выглядеть, если только не был сумасшедшим.