— Венера, — сказала она вкрадчиво. — Это число Венеры, звезды вечерней и утренней, которую зовут также Люцифером.
С этим я не счел нужным соглашаться. Не то, чтобы полная чепуха, если подходить с мифологической точки зрения, но на этот счет есть бездна разных мнений.
— Прошу прощенья, мадам, — возразил я. — Но я слышал, что пять — число Марса. — А по некоторым сведениям — Меркурия, и это еще не все разногласия на этот счет. — И я бы предпочел, чтобы это было так!
— Ну разумеется, вы бы предпочли, — она тонко улыбнулась, не сводя с меня внимательных глаз. — Вам бы, молодым людям, только и думать, что о сражениях, не правда ли?! — Она выдержала паузу и продолжила: — Тот человек… от которого вы избавили моего сына, — произнесла она значительно и вместе с тем предостерегающе, — его силу многие почитали дьявольской. Но мне доводилось слышать и еще кое-что…
Я глядел на нее выжидающе.
— Те, кто видел вас в бою, остерегаются как-либо это расценивать. Но они рады тому, что находятся на одной с вами стороне. Что вы на это скажете?
— Польщен, мадам, — сказал я невинно. — Право же…
— И полагаете, что это именно влияние Марса?
— Отчего же нет? И Фортуны, конечно.
— Что любит храбрых? — продолжила она с каким-то затаенным весельем.
Я осторожно улыбнулся. На что именно она пыталась сейчас намекнуть? На что бы ни намекала, в этом было предостережение. Но не стану кривить душой, будто за минуту до этой мысли я чувствовал себя куда уютней.
— Если умение вашего врага называли дьявольским, то и ваше почитают таковым же. — А как же еще тут объяснить умения, некогда вживленные в мозг искусственно, а затем развитые в разных временах? — Уж не продали ли вы душу дьяволу, чтобы одолеть его? Его же время, быть может, вышло, и настала пора расплаты?
— Для наших врагов, мадам, все мы исчадья преисподней, как и они для нас.
— И это еще не все, — добавила она. — Насколько мне известно, вы порой руководствовались особого рода предсказаниями.
Я ждал, что до этого дойдет, и все-таки удержать себя в руках оказалось нелегко.
— Вы не хотите поделиться со мной этой благодатью? — вкрадчиво вопросила королева.
Я со странной рассеянностью посмотрел в глаза.
— Мадам, неважно, что говорят другие, но я не верю предсказаниям. Мне предсказывали, что я погибну, если столкнусь со своим врагом. Но этого не случилось. И я рад, что не поверил предсказанию.
Она впилась в меня цепким взглядом, в котором сквозило удивление. И в какой-то момент поняла, что это не ложь. Я не просто ненавидел предопределение. Если мы сами изменяли историю и если она движется одновременно во множестве потоков — какие могут быть предсказания? И в то же время, глядя мне в глаза, королева будто чего-то испугалась. Совсем неразумно было ее пугать, и я не собирался этого делать. Но ей отчего-то вдруг стало не по себе. Она отвела взгляд и некоторое время мы сидели в звенящем молчании. Затем она снова взяла перо.
— Единиц у вас больше чем пятерок, — заметила она и быстро сложила все цифры, получив новое число — девятнадцать. — Первое и последнее из простых чисел, альфа и омега, — сказала она, и тут же вывела новую сумму — десять. — Единица — знак божественного творения, — бормотала она себе под нос, — ноль — знак небытия и смерти. А в итоге — снова единица. И во всей цепи цифр их семь — божественное число.
Она отложила перо и закрыла глаза. Я ждал. Похоже, в целом, случайные цифры были на моей стороне.
— Сатурн, — проговорила она, не открывая глаз. — Ваш покровитель в зодиаке. И покровитель мрачный, он сливается с Хроносом, всепоглощающим временем, пожирающим своих детей. Знак его — серп или коса. Это коса смерти. Имена Сатурн и Сатана — не слишком ли созвучны?
— Я знаю, что он правил Золотым веком, мадам. Когда люди, по преданию, были счастливы.
— Равны и счастливы, — подчеркнула она. — И в этом равенстве есть знак анархии и разрушения. Ведь смерть уравнивает всех.
— Если есть рай и ад, то смерть не для всех одно и то же, — сказал я, и королева открыла глаза. — И у меня есть еще один покровитель, мадам. Мой месяц посвящен Янусу — богу всякого начала.
— Чей храм всегда закрыт в дни мира, — заметила она. — И этот бог — двулик.
— Для мира и войны. Для друзей и для врагов. Ведь у каждой вещи есть две стороны.
— Когда говорят об обоюдоостром оружии, это призыв к осторожности, — сказала королева.
— Вы правы, мадам. Именно потому, то, что делает меня сильным, делает меня слабым.
Она пристально посмотрела на меня, и похоже, мы друг друга поняли. Она поняла, что я осознаю свою уязвимость, это ей понравилось и это ее успокоило.