До заката дорога оставалась легкой и приятной, без каких бы то ни было осложнений. После заката — тоже, но это была уже не дорога. Огни, окруженные радужными ореолами, переместились с небес на землю. И то ли после слов Дианы о других временах, то ли само по себе, мне мерещилось… Бородино. Совершенно анахронично. И нельзя ведь считать настоящей ассоциацией потрескивание хвороста в кострах или фырканье лошадей или полязгивание металла, запах дыма, ночной сырости и размятой кожи. Если уж на то пошло, могло бы вспоминаться любое другое время, мне было из чего выбирать.
Но вспоминалось именно Бородино. И вовсе не тысяча восемьсот двенадцатого года, а конца двадцатого века. То, что я вспоминал, было безобидной игрой. Нечто совершенно безмятежное. Но тогда тоже думалось о совсем других временах, а не о «настоящем». Мечталось о том, что для других нас, в другом времени, было реальностью. Над теми чувствами хотелось улыбнуться. Но ведь и они были реальностью. И в каком-то смысле ближе всего в другом времени к ощущениям, которые мы испытывали сейчас. Поэтому и приходили те безмятежные воспоминания вместо других, более ярких, волнующих и грубых, из которых можно было бы сложить чудовищную пирамиду, будто из отрезанных голов. История человечества — история войн…
Особенно, если путешествовать, в основном, по войнам.
Подсознательно, хотелось какой-то передышки.
Я махнул Каррико и Фонтажу и, откинув плотный полог, вошел в палатку, доверху наполненную теплым светом лампы на складном столе. Каррико и Фонтаж вошли следом, когда я уже разворачивал карту.
— В Труа мы пока идти не намерены, — уточнил я, делая на карте пометку, где мы остановились, — но подходим все ближе. Чем дальше, придется быть все осторожнее.
— Посты проверены, — отчитался Каррико, слегка отчеканивая слова. — Все предупреждены, что смотреть надо в оба.
— Местным жителям доверия никакого, — меланхолично заметил Фонтаж. — Я понимаю, почему мы стоит отдельным лагерем. Проще отделить своих от чужих.
— Как зерна от плевел, — добавил Каррико, с неким значением приподняв бровь. — Хотя довольны, конечно, не все…
— Люди всегда недовольны, когда думают, что у них есть выбор.
— Уже не думаю, капитан, — усмехнулся Каррико.
Я улыбнулся в ответ и поднял маленькую чарочку с хересом, из тех, что заранее подготовил Мишель. Каррико и Фонтаж сделали то же самое.
— Гнусная история в миниатюре, — негромко и словно бы нехотя проговорил Каррико, потрепав и поперекладывав из стороны в сторону вихор надо лбом.
— В миниатюре? — прищурился, разглядывая пляску теней в своем хересе, Фонтаж. Чарочку он держал в левой руке, с мизинцем на отлете, а говорил тихо, почти не разжимая губ, по своему задумчивому обыкновению.
— В ней, — подтвердил Каррико, печально кивнув для убедительности. — Вот так вот все для виду — мир да любовь, а чуть тряхнешь, и омерзительная правда лезет наружу. Не правда ль?
Я пожал плечами.
— Что дело пахло и все еще пахнет новой войной с кальвинистами, когда уж все надумали мириться, ни для кого не секрет. Но есть пока проблема и помимо них. Союзы всегда заключаются против кого-то.
— А бывает, что просто кто-то один завоевывает другого, — заметил Фонтаж.
— Бывает, если тот другой не найдет, с кем удачно соединиться.
— Лишь бы удачно…
— Главное, держать в узде всякую мелочь, — добавил Каррико.
— Лейтенант, — сказал я прохладно. — Я не желаю более слышать ничего подобного. И не желаю, чтобы вы выражали явно свое отношение. Надеюсь, это ясно? Все помнят, с кем мы воюем или придется напоминать каждый раз заново?