Все трое смущенно переглянулись и поежились.
— Ну а теперь к делу… — сказал я. Мы, кажется, немного отвлеклись.
— К какому? — с взволнованным придыханием тихо и опасливо спросил д’Авер.
— Если вы, все трое, стремитесь оберегать Жанну, оберегайте ее. Если понадобится, защищайте ее даже от меня. — Они невольно побледнели и вытаращили глаза. — Да что с вами? Я ведь сказал, что мы для нее опасны, просто потому, что рядом с нами — опасно. Не с нами — опасно тоже. Но вскоре нам в любом случае надо будет столкнуться с источником опасности лицом к лицу, чтобы разобраться с ним раз и навсегда. А вот вам — совсем необязательно это делать. Тем более что при столкновении может произойти все, что угодно. Где-то в стороне у вас может быть больше шансов, если вы будете достаточно осторожны.
— А что за источник опасности? — снова подал голос д’Авер.
— Есть один человек, с которого все и началось. Человек очень странный и обладающий… хотя лучше уж сказать — обремененный многими знаниями…
— «Кто умножает знание, тот умножает скорбь…» — машинально пробормотал Лигоньяж.
— В данном случае — так и есть, — кивнул я. — А живет он там, куда мы, собственно, и едем.
— Кто же это? — испугался д’Авер.
— Вы с ним даже знакомы. И вряд ли когда-нибудь подумали бы о нем плохо.
— Маркиз де Клинор? — без всяких эмоций осведомился Ранталь.
Этого я не ожидал. Я удивленно приподнял брови.
— А вы откуда знаете?..
Бертран озадаченно пожал плечами. В конце концов, с чего я решил, что Жанна скрывала от брата все подряд?
— Он же католик, — также пожав плечами, без особенных эмоций обронил Лигоньяж. Похоже, в подобном предположении он не находил никакой дикости.
— Быть не может! — воскликнул д’Авер.
— Он всегда был странноват, — заметил Ранталь. — Кроме того, вы сами сказали, что о нем трудно подумать плохо. А не слишком ли он молод для того, чтобы быть таким уж опасным?
— Я и не ждал, что вы мне поверите. Поверить в это вообще трудно. Но вы должны знать, чего опасаться — кого опасаться, даже если и не поверите. Опасность эта почти метафизическая. Но если ему легко подбирать для своих врагов яркие эпитеты и распространять их через тех, кто задумываться уже ни о чем не станет, то нам труднее даже намекнуть, кто он такой, потому что в это все равно никто не поверит.
— Отчего же, — задумчиво проговорил Ранталь. — Я, пожалуй, поверю…
Лигоньяж тоже преспокойно кивнул.
— Странно, — заметил я. — Тем более что вы верите мне.
— Гм, знаете ли… — проворчал Лигоньяж. — Не так трудно вам верить, как трудно выбить из вас хоть какое-то признание, кого же именно нам остерегаться. Хоть с одной стороны заходи, хоть с другой, ни гу-гу ничего путного и вразумительного! Ну уж коли разродились, то слава-те господи… Давно пора.
— Не понимаю, — теперь уже я упрямо покачал головой. — То вы меня смертельно ненавидите, то ухом не ведете, когда я плету странности.
— А я вас не ненавижу, — заявил Лигоньяж. — Вы меня просто раздражаете. Особенно, когда темните. Вот тогда уже точно черт знает о чем подумаешь! — Лигоньяж вдруг обнаружил, что все еще стоит и опирается на свою обнаженную шпагу. Тихонько досадливо плюнув себе под нос, он поднял клинок, заботливо осмотрел его, вытер запачканный землей кончик и аккуратно вложил в ножны, подобранные с неразобранной постели, на которую наконец уселся сам.
— А как же он может быть опасен? — удивленно проговорил д’Авер. — Бес в него, что ли, вселился?
— Примерно, — сдержанно сказал я, тем более что о нас всех можно было сказать то же самое. — Как бы то ни было, видите ли, зачем я пришел… что я хотел сказать…
Они выжидающе уставились на меня во все глаза.
— Видите ли, я вовсе не уверен, что Жанне следует связывать со мной свою жизнь.
Молчание стало почти зловещим.
— Что вы хотите этим сказать? — осведомился Ранталь.
— То, что опасность не исчезнет вместе с Клинором. Рядом со мной, с нами, со всеми, кто замешан в это дело, она всегда будет в гораздо большей опасности, чем…
Я замолчал и посмотрел на Лигоньяжа. Через несколько секунд тот окончательно залился пурпурной краской, а потом опустил голову и уставился в пол. Я понимал, что, в сущности, делаю нечто довольно страшное. Я давал ему надежду, которую вряд ли поддержит Жанна, и в то же время, всерьез, зримо, обрезал нити, которые нас с ней связывали. И более того — я испытывал от этого облегчение. В этом было что-то более правильное, чем казалось на первый взгляд. Нельзя войти дважды в одну и ту же реку. Не склеить разбитое. А мы давно были разбиты, и все что нас связывало, как бы мы ни пытались уверять себя в обратном.