— Пообещайте, что будете защищать ее, что бы ни случилось.
— Обещаю, — тихо сказал Лигоньяж.
Я кивнул, поднялся и будто во сне снова поднял полог в звездную ночь.
— Доброй ночи, господа.
Отойдя подальше, чтобы больше ничего случайно не услышать, я остановился и постоял немного. Вдохнул холодный влажный воздух. Выдохнул. Снова вдохнул. Ничего не изменилось. Итак, я это сделал. Отказался от нее на словах. Потому что давно следовало поступить именно так. Отпустить ее. Это было разумно. Разумнее, чем все прежние сумасшедшие доводы. Разумнее чем позволять девушкам подвергать опасности и ее и себя самих, ведь когда-нибудь все равно придет время, когда она станет для них обузой, какими бы благими намерениями они ни руководствовались. Они навлекут опасность на нее, а она — на них.
После высказанного я уже мог посмотреть на все отстраненно, оценить заново. В том числе и страх потерять все, что когда-то имело здесь для меня значение, и страх этот был не только моим. Был он и у Жанны. Невозможно было преодолеть его за одну минуту, слишком все случившееся странно и фантастично, чтобы его осознать, но понемногу… не прощаясь сразу, мы дали себе отсрочку, на то, чтобы привыкнуть к этой мысли. А до тех пор мы себя обманывали. Или только я. Я же знал про обет Жанны. Она что-то предвидела, знала заранее, что может что-то произойти за это время и изменить все. Неважно, что она говорила. Важно, что она делала. Меня прежнего больше нет.
А что же есть? Есть Линн, намекающий на то, что наибольшая опасность исходит для нас не из полустертого туманного грядущего, а из настоящего. И постоянное допущение того, что мы можем воссоединиться, не обязательно является угрозой. Не исключено, что следующим шагом он попробует с нами договориться. Не без надежды, конечно, завладеть в итоге полным контролем, но и это может стать не обязательным, если он будет уверен, что ему удалось увлечь нас своей идеей.
Будет ли это следующим шагом, или через один, или через два? Пока он только пробует нашу силу, да и свою тоже, пытается исподволь отрезать нас от действительности, выжидает, пока пройдет наша первая злость, ну а там… Не проще ли пытаться заманивать светлыми идеями, когда дело уже наполовину сделано? Когда его возможность видна наглядно. И когда разница между нами и «двуногими тварями», называющимися здесь людьми, подверженными множеству заблуждений и темных инстинктов будет становиться все более и более отчетливой. Отчего бы не составить здесь из нас новый пантеон, отчего не положить начало новой истории? Для этого даже необязательно травить ядом все человечество целиком, только достаточную его часть, для того, чтобы придать движению в новом направлении нужную инерцию, проложить новое русло, сделать невозможными войны и перевороты на первых порах, чтобы были невозможны ни сомнения, ни интриги. Даже эта шутка насчет Люцифера — что как не намек на предложение нести свет вместе? только настоящий «светоносный ангел» тут сам Клинор. Ах да, забыл. Он метил выше.
И можно ли совершенно исключить такой исход? Гипотетически? Так ли уж это невозможно? Или даже недопустимо? Ежащиеся звезды в небе, как будто, бил озноб. Было и правда холодно? Или это была какая-то другая дрожь? Притаившегося рядом сумасшествия?
Ощущение тающего, текущего под рукой мира, в котором ничто нельзя нарушить всерьез, к которому не стоит относиться серьезно, ведь все, что происходит — не настоящее, все это можно отменить, стереть, исправить с самого начала, по-новому смешать краски, написать новую картину, а затем стереть ее тоже и вновь изобразить нечто новое.
Раз это возможно, — подумал я, — значит, все это уже «было», «не раз». А мир все еще не так хорош, как хотелось бы. Подумаешь, «броуновское движение».
И что касается сказок о богах — кто смел, тот и съел? Это отчего-то сильно и жутковато веселило. То, что в этом времени нам действительно никто не мог противостоять. В таком случае, опасность для тех, кто был нам здесь близок, мы же могли и устранить. Насовсем. А что касается тех, других — из других времен, это будет значить, что с ними никогда не происходило ничего плохого, как и хорошего. Они только призраки, то, что могло бы случиться при определенном стечении обстоятельств. Может быть, им не придется родиться, но не придется и умирать. Эфемерные фантазии вселенной, которые иногда будет приятно вспомнить — а значит, неким образом и они войдут в новую вселенную. Тонкие материи — тоже материя. Что же касается тех, кто «смел и съел», или посмеет и съест, сколько бы их ни было, и когда бы то ни было — это всегда будет какой-то игрой, чем-то несерьезным, новым буйным детством истории, которому место только в сказках. И что тогда будет иметь значение? Даже для них самих всякое значение исчезнет, их жизнь будет бессмыслицей, они тоже будут призраками, сказками, чья реальность не будет иметь значения. И дорываться до такого вряд ли когда-нибудь, при любых волшебных гипотетических обстоятельствах, будет кто-то, кто будет этого заслуживать — только те, кому и хрустальный шарик доверить не захочется. И из каждого кажущегося волшебства последуют падение и дикость, потому что если и можно каким-то невероятным образом все рассчитать и все предусмотреть, тот, кто будет переворачивать мир, этого никогда не сделает, а потом будет новый, очень медленный подъем наверх, если очень повезет. Если все не станет фатальным, это будет как переворачивание шара с домиком и искусственным снегом внутри. Снег опадет вниз и все станет как было.