Его взгляд скользнул по стойке, и я с ужасом понял, что он ищет револьвер. Не найдя его, он схватил дубинку, которую мистер Кирби, по-видимому, хранил там для тех, кто не заслуживал пули, и забегал с этой дубинкой по всему бару. Мой отец обвел взглядом пьяного мужчину, жизнь которого он спас без его ведома. Мужчина спокойно потягивал пиво, как будто на него не охотился дьявол с тяжелой дубинкой в руке. Мысль о том, что Митч убил человека в драке, пронеслась у меня в голове, и я подумал, не окажутся ли действия моего отца напрасными.
Митч прыгнул на мужчину и ударил дубиной по арке над барной стойкой, которая с треском обрушилась на его голову, и я вздрогнул. Посетитель рухнул на пол. Митч, назвав его несколькими нецензурными словами, попросил у отца стакан воды и выплеснул бедолаге в лицо. Мне показалось забавным, что он прикрывал руками рот и нос мужчины, чтобы в них не попала вода. Как будто, если бы Митч смог добраться до пистолета, мужчина не лежал бы сейчас на полу, убитый или умирающий.
Наконец он пришел в себя, с трудом сел и, кое-как поднявшись, забрался на барный стул. В этот момент вошел мистер Кирби, знать не зная о том, что сейчас произошло. И, конечно, первым делом заметил меня, сидевшего на его стуле. Он остановился и сердито уставился на меня.
– Прохлаждаешься?
Отец указал на Митча и посетителя.
– Тут было небольшое недоразумение, и я решил, что мальчишке лучше не мешаться.
Мистер Кирби огляделся, и до него дошло, что случилось.
– Ну ладно.
Не говоря ни слова, он потащил в кабинет сумку с купленными канцелярскими принадлежностями, по пути не забыв буркнуть мне, что мой перерыв закончился. Я заметил, что папа положил пистолет на место, и решил, что в самом деле надо вставать и заниматься делом.
Рана на голове посетителя кровоточила, и папа дал ему несколько тряпок, которые бедолага прижал к ней. Он извинился перед Митчем и расплакался – обычный пьяница, потерявший над собой контроль. Митч обругал его и вновь вернулся за стойку, видимо, думая, как близок он сейчас был к убийству человека, который всего лишь надрался и назвал его лжецом.
Я понятия не имел, что в голове у Митча. Я делал свое дело и думал, что некоторые мужчины ведут себя как мальчишки, а некоторые мальчишки становятся мужчинами раньше, чем следовало бы.
Спустя три дня Митча зарезала ножом дочь, пока он спал. Это вызвало небольшую сенсацию, но скандал ушел в небытие вслед за дочерью Митча, которая повесилась в своей камере, едва оказалась за решеткой. Лишь потом я понял, в чем было дело. Мне было жаль дочь Митча, красивую и такую хрупкую. На Митча я злился за то, что он оборвал три жизни, в том числе свою собственную, и едва не убил пьяного посетителя.
В среду, придя в бар после утреннего кофе с Хэнком, я справился еще быстрее. Работать делалось тем проще, чем чище становилось помещение. В перерыве между сменами я даже успел порыбачить с Ли и Роджером. Мы мало что поймали – конечно, не как в тот раз, когда нашли Скелета. Я почистил рыбу и убрал в холодильник, отгоняя Скелета, чтобы он не съел филе. Впрочем, он и обрезкам был рад.
Потом я вернулся в бар. Там сидел Хэнк, потягивая пиво, но я, не сказав ему ни слова, занялся делом. За стойкой стоял отец, и он, как и Хэнк, тоже не обратил на меня внимания.
Чистя туалет, я услышал крик отца:
– Че-го?
Я испугался, не начинается ли новая драка, и вышел из туалета. Но от увиденной сцены у меня едва не остановилось сердце.
Офицер Хикс, перегнув Хэнка через стойку, надевал на него наручники. Голова Хэнка билась об дерево стойки. Он содрогнулся, когда Хикс щелкнул наручниками. Я подумал, что упаду в обморок, когда другой офицер, в коричневом костюме и галстуке, сказал:
– Генри Питтман, вы арестованы за развратные действия в отношении несовершеннолетнего.
Отец пораженно уставился на меня.
– Это что такое? – крикнул он. – Копы говорят, ты с ним путаешься!
– Я…я н-не знаю, – промямлил я, заикаясь. – Хэнк!
Хэнк посмотрел на меня и сказал:
– Кто-то распустил о нас слухи.
Его тон был совсем не таким, как можно было бы ожидать в подобных обстоятельствах. Он как будто сообщал мне счет бейсбольного матча.
Все мое лицо вспыхнуло от стыда – не потому что мы в самом деле совершили что-то неприличное, а потому что я понимал, откуда идет этот бред, и ничего не сделал, чтобы его остановить. Я думал, никто не поверит в подобное дерьмо. И еще мне стало стыдно, потому что папа подумал, будто это правда. Он смотрел на меня, как на особенно отвратительную грязь, какую я отскребал с пола.