Проигравшим пора делать выводы.
Я, если честно, не верю в действенность обычного покаяния – признал ошибки, пустил слезу, поставил свечку, – голос сверху: «Прощео-о-о-о-он!»
Для меня покаяние – это действия, поступки.
Я не о том, чтобы вернуть финскую землю снова под финскую юрисдикцию: это глупая идея, которая принесет лишь страдания новым (теперь уже русским) переселенцам и, кстати, обрушит экономику Финляндии, где во всей стране примерно столько народа, сколько живет в одном Петербурге.
Но я бы, во-первых, начал платить в признание вины компенсации тем финнам, что бросили в Южной Карелии дома, подворья, квартиры, – это вопрос чести. Их немного в живых осталось, но еще можно успеть. Не надо только говорить, что «лишних денег в стране нет» или что «не хватает денег на учителей и врачей». Лишних денег в стране – куча, а учителя и врачи грабятся ежедневно: посмотрите на часы на руке российского чиновника, на его машины и недвижимость. Сколько можно вопить о величии страны, поднявшейся с колен, и ничего при этом не делать? Великая страна для меня – это Германия, не просто признавшая вину, но и выплатившая компенсации жертвам концлагерей.
Во-вторых, я бы в одностороннем порядке отменил для финнов въездные визы: чем больше соседей приезжает, смотрит, влияет на судьбу Южной Карелии – тем лучше. Я слышал десятки раз про «это невозможно» и знаю аргументы – что Финляндия входит в Шенгенский союз, и, следовательно, нужны переговоры со всем Шенгеном. Но я этого не понимаю и не принимаю. Получается, начинать войну можно безо всяких переговоров, а исправлять последствия – нельзя?
В-третьих, я бы издал – причем за счет казны – нечто вроде Зимней книги: документ, честно перечисляющий всех, кто погиб, и все, что было уничтожено в ходе той кампании, – включая прежние, финские, названия. Я бы вообще дополнил все дорожные указатели в Карелии прежними, финскими именами. Уверен, финны бы в этом поучаствовали. И тогда при въезде в Рощино-Райвола каждый смог бы узнать историю этого поселка, а местный житель – еще и сравнить нынешнюю жизнь с прошлой (и задать несколько интересных вопросов себе и своим властям). Кстати, я бы начал дискуссию о том, не вернуть ли ряд прежних имен. Вряд ли надо трогать Комарово и Репино (это бывшие Келломяки и Куоккала). Но вот Гаврилово обратно в Кямяря я бы переименовал. Хотя бы потому, что поселок был назван в честь техника-лейтенанта Гаврилова, отбивавшего у финнов Кямяря в 1944-м и тогда же скончавшегося в госпитале. Техника-лейтенанта Гаврилова жаль, за могилой его следует ухаживать, – но не следует и забывать, что он, пусть и подневольно, продолжал дело, начатое в 1939-м, когда Красная Армия, подойдя к Кямяря, уничтожила здание вокзала и свежепостроенную (год как финские дети в ней отучились) школу. Как вы лодку назовете, так она и поплывет: я вижу прямую связь между нынешним состоянием поселка Гаврилово с его пылью, грязью, страшноватыми домами и вечноразбитой дорогой – и названием.
Я бы вообще максимально поощрял финское присутствие на Карельском перешейке – выделял бы как землю, так и места в каких-нибудь градостроительных советах. У них, маленьких и когда-то слабых, есть чему поучиться: хотя бы тому, как из слабых, аграрных, бедных становятся индустриальными, богатыми, зажиточными, терпимыми.
Эрнест Хемингуэй назвал один сборник рассказов «Победитель не получает ничего»: Хемингуэй воевал и знал, о чем писал.
История, по счастью, вовсе не статична – победы оборачиваются поражениями, однако может быть и наоборот.
Семьдесят лет с начала советско-финской войны – хороший формальный повод, чтобы обо всем этом начинать говорить. Идея «перестать подвергать сомнению итоги войны» – на мой взгляд, ужасна. Если не пересматривать, то тогда нужно будет признать себя проигравшими войну навсегда.
А таковыми быть ужасно не хочется.
Ничего из того, что я предлагал сделать частью деятельного покаяния перед Финляндией, увы, сделано не было. В середине третьего срока правления Владимира Путина (формально главой страны этот срок числился Дмитрий Медведев) Россия упивалась своим величием, за которое искренне принимала размер поступлений от продажи углеводородов. Упивающиеся не каются. Каются протрезвевшие.
Но меня в свое время история маленькой страны, оказавшейся между жерновами двух зловещих империй, а потому обреченной быть виновной при любом раскладе, и вправду потрясла. Однажды я завел об этом разговор с финским актером Вилле Хаапасало, игравшем – если кто запамятовал – в «Особенностях национальной охоты».