Так вот, архитектурный критик Ревзин, должен, чтобы не сойти с ума, видеть счастливые сны. И тогда ему должна сниться новая Астана. Спроектированная тем самым выгнанным из России Кисе Курокавой. С осевым шампуром грандиозного бульвара, называемого «Водно-Зеленым». С пирамидой от Нормана Фостера и с невероятным торговым центром «Хан-Шатыр» опять же от Фостера (получился такой унесенный ветром шатер с торчащим из него копьем, где аквапарк с морским песком устроен почти в поднебесье). С наклонившимися, танцующими, сбегающими от вертикали архитектурной власти небоскребами. С парящим над городом золотым шаром смотровой площадки башни Байтерек, где хранится золотой отпечаток ладони Назарбаева, в который посетителю положено вложить свою ладонь (моя оказалась один к одному с назарбаевской. Увы: широкие, немузыкальные и некрасивые у нас с казахским правителем руки)… Что ж, если бы я был Ревзиным, я бы вам этот сон в куда больших деталях расписал. Рассказал бы про какие-нибудь здания в фальшфасадах из древесных стволов… Но я это к тому, что если в Казахстане и воровали (а в Казахстане все, как один, уверяли меня, что воровали), то целью строительства было все же строительство, а не воровство.
И вот я целый день ходил с разинутым ртом по этой воплощенной мечте, потому что, повторяю, нигде! – решительно нигде, кроме, может, Бразилиа с Оскаром Нимейером, город не отдавался на откуп архитекторам. И если я от города отвлекался, то только на астанинцев. А астанинцы – причем я этнических казахов имею в виду, их сегодня в Астане большинство – даже между собой говорят исключительно по-русски. От чего возникало стойкое ощущение, что я в России, только альтернативной. Где городские акимы, понимая ограниченность собственного вкуса, доверяют архитекторам, и, поскольку в казне полно нефтяных денег, приглашают лучших. И, может, именно поэтому здесь все так вежливы и любезны: и в ресторанах, и в магазинах, и в моей гостинице «Жумбактас». Может, поэтому здесь в парке в ночи гулять совершенно безопасно, а полицейские улыбаются. И вообще, доброжелательность такая, что в Россию – то есть в альтернативный Казахстан – возвращаться не очень хочется. Пусть даже там разрешены фильмы «Борат» и Живой Журнал, которые в Казахстане запрещены. Тем более что в России запрещена грузинская «Боржоми», которой в Казахстане залейся, и я заливался, поднимая каждый раз тост за здоровье охранника моего здоровья Онищенко.
А на второй день я стал чувствовать тревогу.
Потому что в этом замечательном, фостеровско-курокавоско-назарбаевском раю чего-то не хватало. А потом я понял: горящих в ночи окон в тех небоскребах, про которые мне говорили, что они жилые. И велосипедистов на улицах. И скейтбордистов и роллерблейдеров. Мамаш с колясками. Террас кафе и ресторанов на улицах. Вообще толпы. Ничего этого там не было. Даже джаз-клуба не оказалось. В невероятных концертных залах не давали концертов. Все дворцы – спорта, искусства, государственности, черт-те чего – роскошные, современные, шикарные, стояли пустыми. Жизнь шла не на новом левом, а на старом правом целиноградском берегу, где еще были бараки с сортирами во дворе, где поднимались новые хамские многоэтажные тупые дома, топя в подножии частные домишки, – но эта была та жизнь, которую легко найти в любом русском городе и ради которой в Астану не имело смысла лететь. В этот день Вергилий по имени Рамиз объяснил, что если приглядеться, но можно заметить, что стеклянные стены на части небоскребов грязные: это значит, что внутри никто не живет и не работает. Это муляж, пустой навешенный фасад, – чтобы не портить внешний вид. А Вергилий Саша повез меня в район, где живут «богатые казахи», – и лучше бы он меня туда не возил. Стыдливо отделяясь от фостеровского города цепочкой ресторанов (Астана спроектирована так, что все собрано вместе – рестораны в одну кучку, больницы в другую, стадионы в третью, а почти все чиновники засунуты в здание с грандиозной длины фасадом, которое из-за прорезей арок зовут «поясом верности»), – так вот, в городе, стоящем среди бескрайней степи, где пространства хватит на всех и останется еще на сто поколений, теснились, толпились, жались друг к другу особняки новых астанинских богатеев.
Это были чудовищные, кошмарные, богатые сараи, построенные явно вне воли казахского самодержца, не говоря уж про Курокаву. Я такие кирпичные амбары в тысячу метров, щекочущие подмышки друг другу, наблюдал возле российских областных центров еще в эпоху первичного воровства капитала.
Но местные люди строили эти дома так, как они хотели; и, несомненно, жили в них; и жили так, как хотели. Это была их жизнь – с ресторанами всех кухонь мира под окнами, с микрофонами и сценами в каждом ресторане, и на каждой сцене орало, закладывая всем уши, шоу, – и для них это было очень и очень круто.